"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я поднёс бумагу к коптилке и посмотрел на просвет. Продавил насквозь.

Чья рука — не написано.

Я положил бумагу на колени. За стеной храпел Клюев. Гудела печка.

Я потёр большим пальцем левую ладонь.

Июньская мозоль сошла.

Ниже, вдоль ладони, легла другая — твёрдая, широкая, под ручку управления Яка.

Спрашивать некого.

За стеной кто-то заворочался и сказал во сне неразборчиво. Коптилка чадила. Бумага лежала у меня на коленях, подчёркнутая дважды, с нажимом.

Четвёртого января предстояло убыть.

В полном объёме.

Роман Тард

Высота памяти 2. Чертеж и порох

Глава 1

«Три строки»

— Сколько? — спросил Гришин.

— Четыре машины. Сорок минут.

Он не ответил сразу. Перед ним на снарядном ящике лежала ведомость остатков по машинам, и он вёл по ней большим пальцем сверху вниз — по списку, который знал наизусть и всё равно перечитывал каждое утро.

— Сорок минут на четверых. — Он не отнял пальца от ведомости. — У меня это один вылет на прикрытие.

— Прикрытия сегодня не назначено.

— Сегодня не назначено. Третьего назначат.

Он снял варежку и стал считать вслух, как считал всякий раз, когда решал не сразу: сорок минут на четверых — это полторы бочки, это два часа мотористам на прогрев и на послеполётный осмотр, а бочек до пятого числа привезут пять, и одна из них уже расписана на перегон.

Считал он ровно, без нажима, и было слышно, что отказывать он не собирается, — он хочет, чтобы я сам услышал, во что мне это встанет.

— Посчитал? — спросил он в конце.

— Посчитал.

— Вот и дальше считай сам. За мной не прячься.

Небо стояло серое, ровное от леса до леса, без единой прорехи. Со стороны кухни тянуло дымом и подгорелой крупой. Мороз держался третьи сутки, ровный, без ветра; снег под подошвами скрипел коротко и сухо.

— Зачем тебе? — спросил Гришин.

— Проверить троих.

— Ты их полгода проверяешь.

— Я их проверял при себе.

Гришин отложил ведомость на колено и посмотрел в сторону капониров. У третьего капонира двое мотористов стаскивали с мотора ватный чехол, тяжёлый от инея, и чехол шёл углами, как кусок жести, и не сползал.

— Ладно. — Гришин повёл варежкой вдоль капониров. — Что смотреть будешь?

— Три вещи. Сбор пары после расхождения. Что они делают, когда ведущего не стало. И посадку.

— Посадку-то зачем? Садятся все.

— Садятся все. Я не посадку буду считать.

Гришин почесал бровь тыльной стороной варежки.

— Скажешь им заранее?

— Скажу.

— Тогда они подготовятся.

— Пусть подготовятся.

— Так что ж ты увидишь, если они подготовятся?

— Потолок, — сказал я. — Как они летают, когда стараются изо всех сил и знают, что смотрят. Ниже этого они и будут летать всегда. Выше — никогда.

Гришин молчал секунды три. Потом снял с ящика ведомость, послюнил карандаш и вписал в нижнюю строку четыре машины и сорок минут.

— Патроны не трогать. — Карандаш он сунул за отворот шапки. — И за реку не тяните. Восточнее поля и над полем.

Лунин разжижил масло ещё с вечера, на последней остановке мотора, до того как я его попросил.

Он стоял у моей машины с открытой боковой створкой капота и держал руку внутри, чтобы понять, сколько там осталось тепла. Лампу из-под чехла уже убрали; на снегу чернело пятно копоти и два круглых следа от её ножек.

— Твоя пойдёт первой. — Руку из-под капота он не вынул. — Клюевскую подержу подольше.

— Что с ней?

— Ничего с ней. Вода к концу прогрева садится градусов на пять против остальных. Второй месяц так. Я её грею дольше, и она ходит.

— Запиши мне это. Одной строкой.

Лунин вынул руку, обтёр её о ветошь и заткнул ветошь за пояс.

— Это не строчка, — сказал он. — Это руки. Приедет другой, прочтёт твою бумажку и всё равно будет греть по часам, как все. Тут не написать, тут показать надо. Ты уедешь, а я знать не перестану.

Троих я собрал у крайнего капонира и сказал им прямо, что буду смотреть и в каком порядке.

Гуськов на этом месте спросил единственный вопрос, который стоило задать, и задал его первым.

— А если у меня выйдет плохо, вы это куда денете?

— В лист. Он останется тут.

— И кто его читать будет?

— Тот, кто придёт после меня.

Гуськов подумал.

— А если никто не придёт?

Ответа у меня не было. Я сказал, что тогда лист будет лежать у Гришина, и это была правда, и это был плохой ответ, и Гуськов это понял раньше меня: он кивнул и отошёл, и весь остаток дня разговаривал со мной вежливее обычного.

Ерохин не спросил ничего.

Клюев выслушал и повторил мне обратно — вслух, целиком, слово в слово. Он ничего не переставил и не