Кухарка для дракона - Ада Нэрис

Глава 5

Утро, когда Элла впервые за много дней покинула замок Скайлгард, было морозным и прозрачным, как хорошо промытое стекло. Воздух, казалось, звенел от холода, каждый выдох превращался в облачко белого пара и медленно таял, поднимаясь к бледному, выцветшему небу. Она стояла у тяжёлых чёрных ворот, кутаясь в свою старенькую шерстяную накидку, которая теперь казалась ей совсем тонкой и жалкой перед лицом этой горной стужи. В руке она сжимала холщовую сумку с перечнем того, что нужно было найти, составленным ею самой после вчерашнего осмотра кладовых.

Аррион не провожал её. Он лишь коротко бросил: «Деревня у западного подножия. Торгуют по утрам. К вечеру вернуться». И ушёл в глубину замка, оставив её одну на пороге этого холодного, безмолвного мира.

Дорога вниз оказалась труднее, чем она помнила. Или, может быть, её ноги отвыкли от долгих переходов, привыкнув к ровному каменному полу кухни и библиотеки. Тропа, петляющая меж валунов и редких, искорёженных ветрами сосен, была скользкой от тонкого ледяного наста. Она ступала осторожно, стараясь не поскользнуться, и с каждым шагом чувствовала, как воздух становится мягче, а ветер — менее колючим. Гора отпускала её медленно, неохотно, словно проверяя, вернётся ли она обратно.

Чем ниже она спускалась, тем больше менялся мир вокруг. Исчезал тот особый, звонкий, пропитанный тишиной и древностью воздух замка. Его место занимали другие запахи: сырой земли, прелой листвы, дыма от печных труб. Обычные, человеческие, слишком знакомые запахи, от которых у неё почему-то защипало в носу.

Деревня показалась не сразу. Сначала потянулись поля, голые и пустые, с остатками неубранной ботвы, присыпанной первым снегом. Потом — редкие изгороди, за которыми угадывались спящие сады. И вот наконец — первые дома. Низкие, каменные, крытые почерневшей дранкой, они жались друг к другу вдоль единственной узкой улицы, словно пытаясь согреться в этом суровом краю.

Элла вошла в деревню и сразу почувствовала это. Тишину.

Не ту благоговейную, густую тишину библиотеки, полную невысказанных знаний. А другую — настороженную, затаившуюся, как зверёк в норе при звуке чужих шагов. Улица была почти пуста. У колодца какая-то женщина в тёмном платке замедлила движение бадьи, подняла голову, посмотрела на неё — и быстро, слишком быстро, отвернулась, заслонившись краем одежды. Старик, сидевший на завалинке у своей двери, подобрал ноги и, кряхтя, скрылся в тёмном проёме, даже не взглянув в её сторону.

Элла шла по этой улице, чувствуя, как её обступает невидимый, но плотный кокон отчуждения. Взгляды, брошенные украдкой из-за занавесок, тут же отдёргивались. Шёпот, родившийся за её спиной, умирал, стоило ей обернуться. Ей не хлопали двери перед носом, нет. Двери вообще старались не открывать, пока она проходила мимо.

Она нашла лавку. Единственную на всю деревню, судя по вывеске — старой, облупившейся доске, на которой когда-то были нарисованы весы и мешок с зерном. Толкнула дверь. Колокольчик над входом звякнул сипло, нехотя.

Внутри было темно и пахло подвалом: сыростью, старой крупой, вяленой рыбой и мышами. Узкое пространство было заставлено мешками, бочками, полками с утварью. За прилавком стоял мужчина средних лет, с бледным, одутловатым лицом и водянистыми глазами, которые смотрели на всех с выражением вечной, привычной опаски. Увидев Эллу, он не поздоровался. Он просто замер, и его рука, лежавшая на краю прилавка, медленно, как бы невзначай, переместилась под стойку.

— Здравствуйте, — сказала Элла, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Мне нужны продукты. Мука, крупы, масло, соль. И немного сушёных фруктов, если есть.

Торговец молчал, глядя на неё. Его глаза скользнули по её одежде — простой, добротной, но уже заметно поношенной, по стоптанным башмакам, по холщовой сумке. Задержались на руках — сильных, с коротко остриженными ногтями, с едва заметными белыми шрамами от ожогов. Он явно видел перед собой не деревенскую хозяйку и не странствующую торговку. Он видел ту, кто пришла сверху.

— Откуда идёшь-то? — спросил он, и голос его был тихим, лишённым любопытства, наполненным одним лишь нежеланием слышать ответ.

Элла помедлила. Она могла бы солгать. Сказать, что из соседней деревни, что идёт проездом, что у неё здесь родня. Но ложь застряла в горле, горькая и липкая, как незрелая ягода.

— Из замка, — сказала она прямо. — Скайлгард.

Мужчина моргнул. Его лицо не изменилось — оно и так было бесцветным, — но стало ещё более неподвижным, как у покойника.

— У нас товар только для местных, — быстро проговорил он, отводя глаза куда-то в сторону, на пустую полку за её спиной. — Нету лишнего. Мало чего. Самим едва хватает.

Элла сжала губы. Она видела за его спиной мешки с зерном, доверху наполненные, чувствовала запах свежего масла из бочонка в углу. Враньё было таким густым, что им можно было мазать на хлеб.

— Я заплачу, — сказала она тихо, но твёрдо. — У меня есть деньги. Честная цена.

— Нету, — повторил торговец, и в его голосе прорезалась почти паническая нотка. — Нечего продавать. Ступай себе с Богом.

Он отвернулся и начал что-то перекладывать на полке, всем своим видом показывая, что разговор окончен, что её здесь нет, что она — пустое место. Элла постояла ещё мгновение, чувствуя, как жар стыда и горечи поднимается откуда-то из глубины груди и заливает щёки. Это было не личное. Это не она, Элла Рейвенальд, бывшая повариха, была ему противна. Это был страх. Липкий, иррациональный, всепоглощающий страх перед тем, кто жил на вершине горы. И этот страх закрывал перед ней все двери, все мешки с мукой, все взгляды.

Она вышла из лавки, и колокольчик снова сипло звякнул, как будто прощаясь. На улице никого не было, но она чувствовала сотни невидимых глаз, впившихся в её спину. Она стояла посреди этой замершей, притихшей деревни, с пустой сумкой в руке, и чувствовала себя так, будто с неё сорвали кожу. Среди своих. Среди людей. Она была одной из них, женщиной из простых, чьи руки знали и тесто, и стирку, и боль в спине после долгого дня. Но для них она перестала быть своей. Она стала той, кто прикоснулась к запретному. Кто вошла в логово и вышла оттуда живой. И это было страшнее, чем сама тьма на горе.

Она не знала, сколько простояла бы так, если бы не услышала