Есаул - Ник Тарасов

— Не уйдёт, Лавр, — терпеливо объяснял я, проверяя тягу зажжённой щепкой. Огонёк вытягивался внутрь, тонко дрожал, но не гас. — Камни жар вберут, прогреются насквозь, будут держать его долго. А дым — он нам внутри не нужен. Мы ж не коптить себя собираемся. Нам пар нужен, а не чад.

* * *

Когда печь затопили в первый раз, напряжение было таким, хоть ножом режь. Ерофей запихнул в топку охапку сухого хвороста и сунул факел.

Сначала дым повалил из дверцы, и толпа зевак радостно загомонила: «Ага! Ну вот, говорили же!». Но через минуту, когда труба прогрелась и возникла разница давлений, гул стих.

Пламя загудело, жадно вгрызаясь в дрова. Дым, серый и густой, вдруг послушно втянулся внутрь печи, прошел сквозь лабиринт раскаляющихся камней и бодрым султаном вылетел из трубы на крыше, растворяясь в синем небе.

В предбаннике было чисто. Никакой копоти. Никакого угара, от которого слезятся глаза. Только запах разогревающейся глины и сухого камня.

— Работает… — выдохнул Ермак, вытирая потный лоб. — Едрит твою налево, работает! Да чтоб мне провалиться!

Но моей личной гордостью была не печь. Моей гордостью был пол.

В старых банях вода обычно уходила просто в щели, застаивалась под полом, превращая подполье в гниющее болото, где разрастались колонии чёрной плесени и клубились сливные мошки. А насколько убийственной может быть чёрная плесень, мы все помним по концу нулевых XXI века — году, когда мир лишился молодой великолепной актрисы Бриттани Мёрфи.

Я заставил мужиков вымостить пол плоскими камнями-плитняком. И не просто вымостить, а с хитрым уклоном к желобу у стены. Каждый камень подбирали, примеряли, подстукивали деревянной киянкой, чтобы не качался и не шатался под босой ногой. Швы я велел забить глиной и тщательно утрамбовать, чтобы ни одна лужа не могла прижиться в углублении.

Я лично ползал на коленях с отвесом, который мы смастерили из нитки и свинцового грузика, проверяя наклон. Камни были холодные, колени ныли, мужики посмеивались ехидно, но я упрямо двигался от стены к стене, прищуриваясь и ловя линию, как снайпер.

— Вода не должна стоять! — наставлял я. — Стоячая вода — это гниение. А гниение — это болезнь или даже смерть.

Они ворчали, но перекладывали. Снимали плитняк, подсыпали песок, снова укладывали, снова выравнивали. В итоге пол лёг ровно, с едва заметным глазу уклоном, который чувствовался только струёй воды.

Теперь вся вода стекала в желоб, а оттуда, по деревянной трубе, уходила наружу, в глубокую дренажную яму, засыпанную щебнем. Яма медленно принимала в себя тёплые потоки и молчала, как надёжный союзник. Сухо. Чисто. Гигиенично. Санэпидемнадзор бы прослезился от умиления.

Изнутри стены обшили горбылём — гладкими досками, пахнущими сосной и смолой. Смола проступала янтарными каплями, и в жаре они начинали тихо благоухать. Полок сделали широким, в три ступени, чтобы каждый мог выбрать свой личный филиал ада по температурному режиму. Нижняя — для осторожных, средняя — для смелых, верхняя — для тех, кто считает себя бессмертным.

А дальше предстоял «тест-драйв»…

Глава 7

Наступил день «Ч». День первого пара.

Я не поленился. С самого утра оседлал коня и сгонял до ближайшего распадка, где рос чахлый березняк. Липа была бы лучше, дуб — ядренее, но береза — это классика. Нарезал веток — гибких, с клейким молодым листом. Вязал веники сам, по науке: ручка к ручке, лист к листу, чтоб плотно было, чтоб не разлетался при ударе, а ложился на спину мягкой, горячей лапой.

Потом зашел к Прохору. У него в запасах нашелся жбан старого, перекисшего кваса. Прохор держал его для хозяйства — почти хлебный уксус, чёрт его побери, чтобы протирать лавки и обмывать утварь. Для каменки — самое то. Золото, а не жидкость. Я развел его водой в деревянной шайке, понюхал — пахло кислым ржаным хлебом и летом.

К вечеру, когда камни в печи раскалились до малинового свечения, а вода в огромном котле начала подрагивать от жара, мы пошли.

Первая партия. Тот самый тест-драйв.

Я, Бугай (как самый большой и теплоемкий объект в остроге), фон Визин (как представитель международной комиссии) и Лавр (чтобы добить его скептицизм окончательно).

Разделись в предбаннике. Бугай, оставшись в чем мать родила, казался еще огромнее. Гора мышц, как у тяжелоатлета, шрамов и волос. Фон Визин же, грузный, со своими пышными усами, тоже с зарубцевавшимися следами былых схваток, с мягко нависающим животом и широкими плечами, выглядел на его фоне солидным боярином, случайно оказавшимся рядом с диким зверем.

Зашли внутрь.

Жар обнял сразу. Сухой, плотный, настоящий. Не тот влажный, тяжелый смрад бани по-черному, где воздух смешан с копотью, а чистая, звенящая температура.

Белая кожа фон Визина сразу покрылась розовыми пятнами от жара, и он неловко повёл плечами, будто заранее примеряясь к испытанию.

Мы расселись на полке. Глина печи дышала теплом.

— Ну, с Богом, — сказал я и зачерпнул ковшом свою «ароматическую смесь».

Плеснул на камни. Резко, веером.

Шшшшш-Бах!

Звук был такой, словно в печи взорвалась маленькая граната. Раскаленные камни мгновенно испарили воду. Белое облако пара вырвалось из зёва печи, ударило в потолок, распласталось там и начало медленно, неумолимо опускаться на нас.

И тут же ударил запах.

Густой, плотный дух свежеиспеченного ржаного хлеба. Он заполнил легкие, прочистил ноздри.

— О-о-ох… — простонал Лавр, закрывая глаза. — Ты гляди, хлебушком пахнет…

Жар навалился на плечи, прижал к доскам. Уши начало приятно пощипывать. Пот выступил мгновенно, превращая кожу в блестящий атлас.

Мы сидели молча минут пять, прогреваясь до костей. Я чувствовал, как уходит напряжение последних недель. Как размякают мышцы, забитые тяжелой работой. Как из головы выветривается лишний мусор, оставляя только чистую, первобытную радость бытия.

А потом я взял веники.

Они были распарены в кипятке и пахли березовой рощей после дождя.

— Ложись, Бугай, — скомандовал я.

Гигант послушно распластался на верхней полке, заняв её целиком.

Я взял два веника. Встряхнул их над головой, захватывая самый горячий пар из-под потолка, и — опустил на широкую спину десятника.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Сначала мягко, припечатывая, прогревая кожу. Потом сильнее.

Ритм. Тут важен ритм.

Шлеп — левой. Шлеп — правой. Протяжка от поясницы к шее. Веники шелестели, нагнетая жар. Листья прилипали к коже, отдавая свои соки, и тут же отлипали с сочным