Есаул - Ник Тарасов

Бугай кряхтел и мычал от удовольствия. Его спина покраснела, стала пунцовой, как вареный рак.

— Еще! — ревел он в деревянную подушку. — Жги, батя-есаул! Выбивай дурь!

Я вошел в раж. Жар в парной стоял такой, что дышать было трудно, но это было приятное удушье. Я хлестал его, чувствуя, как пот заливает глаза, как горит собственная кожа. Это была не порка — это был массаж, глубокий, до самых суставов. Похлеще этих тайских.

Потом мы поменялись. Бугай, взяв веники (в его ручищах они казались игрушечными метелками), обработал меня.

Ощущение было такое, словно меня переехал асфальтоукладчик, но сделанный из горячего пуха. Каждый удар закреплял во мне Семёна-есаула, большого начальника, уважаемого человека. Боль и наслаждение сплелись в один тугой узел.

Фон Визин тоже не отстал. Немец оказался крепким орешком. Он сидел на полке, красный как помидор, и хлестал себя сам, методично, по-военному, не пропуская ни сантиметра тела. Лавр занимался тем же самым, сидя, издавая довольные кряхтящие звуки.

Когда мы вывалились в предбанник, от нас шел густой пар. Мы были похожи на демонов, вылезших из преисподней на перекур.

Я плеснул на себя ледяной водой из кадки.

— А-а-а-ах! — крик сам вырвался из груди. Кожу обожгло холодом, сердце застучало как бешеный барабан, а потом по венам разлилось невероятное, колючее тепло. Кровь побежала быстрее, вымывая токсины и усталость.

Бугай сидел на лавке, завернувшись в грубую холстину, похожий на римского патриция после оргии. Его лицо, обычно суровое и угрюмое, сейчас светилось блаженной, идиотской улыбкой. Он смотрел в потолок расфокусированным взглядом.

— Семён… — прогудел он, и голос его вибрировал, как большая виолончель. — Ты, батя, ведун. Не иначе. Колдун ты.

Он перевел взгляд на меня.

— Я думал, мы тут мыться будем. А мы тут заново родились. Баня у тебя… добрая. Злая по жару, но добрая по сути. Каждая косточка поет.

Лавр, сидевший в углу, молча кивал, попивая травяной отвар. Его скепсис испарился вместе с первой порцией пара.

Фон Визин вытер лицо полотенцем. Он встал, подошел ко мне. Его рука была влажной и горячей, но рукопожатие — железным.

Он не сказал ни слова. Просто посмотрел мне в глаза и крепко сжал руку. Коротко кивнул.

В этом молчаливом жесте было больше, чем в любой похвале. Это было признание. Немец, который, наверное, тосковал по своим европейским «термам» и чистоте, нашел здесь, в дикой степи, кусок цивилизации.

Я вышел на крыльцо. Вечерний воздух показался прохладным и свежим. Звезды над головой были яркими, как никогда.

Тело было лёгким, невесомым. Словно я сбросил десяток лет и тонну груза.

Баня стояла, попыхивая дымком из трубы. Моё детище. Мой храм.

Теперь мы не просто выживем. Теперь мы будем жить чисто. А в чистом теле, как известно, и дух боевой крепче.

* * *

После бани мир меняется. Особенно если эта баня — первая нормальная помывка за чёрт знает сколько времени, да ещё и построенная по твоему собственному проекту, вопреки воле всех местных домовых и леших.

Я лежал на спине у себя в комнате, раскинув руки, и чувствовал себя так, словно меня разобрали на молекулы, промыли каждую в спирте, а потом собрали обратно, но забыли положить на место усталость, тревогу и пару старых скрипучих суставов. Тело пело. Кожа горела приятным, долгим жаром, а в голове стояла та звенящая, хрустальная пустота, которую не купишь ни за какие биткоины.

Рядом, прижавшись ко мне, лежала Белла.

Её дыхание щекотало мне плечо. Она пахла не лекарствами, как последние недели, а чем-то тёплым, сонным и удивительно живым. Ну и немного — тем самым березовым веником, запах которого я притащил с собой из парилки, и который передался ей.

— Ты горячий, как печка, — пробормотала она, проводя ладонью по моей груди. Пальцы у неё были прохладные, контраст пробирал до мурашек. — Можно хлеб печь.

— Можно, — лениво согласился я, накрывая её руку своей. — Только муки нет. Съели всё.

Она тихонько фыркнула мне в ключицу.

Свеча на столе догорала, оплывая восковыми слезами, и тени плясали по бревенчатым стенам, создавая иллюзию движения. Но двигаться не хотелось. Хотелось законсервировать этот момент, закатать его в банку и поставить на полку, чтобы открывать зимой, когда будет холодно и тоскливо.

Белла действительно шла на поправку семимильными шагами. Молодость, крепкая порода и, смею надеяться, мои старания делали своё дело. Щёки у неё порозовели, глаза перестали быть похожими на два провала в преисподнюю, а на губы вернулась та самая хитрая, чувственная улыбка, от которой у меня раньше перехватывало дыхание. Да и сейчас перехватывает, чего греха таить.

— Знаешь, — я погладил её по волосам, чёрным и густым, рассыпавшимся по подушке. — Я ведь тебе задание давал. Помнишь? Когда ты ещё бегала, а я тут в атаманы метил, хахаха.

Она чуть приподнялась на локте, морщась — шов всё ещё тянул, но уже не так сильно.

— Помню, есаул, — в её голосе скользила ирония. — Ты хотел знать, какие события происходят в остроге и снаружи его, какие у Орловского тайные грехи да скрытые дела, кто здесь на тебя зуб точит с подачи Григория…

— И? — я лениво повернул голову к ней. — Докладывай, разведка. Чего нарыла? Кто там у нас был в списке неблагонадёжных?

Белла рассмеялась — тихо, грудно.

— Ох, Семён… Ты такой смешной, когда серьёзный. Ну, слушай. Григорий, царствие ему… тьфу, чтоб ему пусто было, — она сплюнула через левое плечо, перекрестившись. — ходил к молодым из десятка Митяя. Подпаивал их. Обещал, что Орловский, как вернётся в Москву, всех, кто на него донесёт, золотом осыпет.

— Золотом? — хмыкнул я. — Мечтатель. У Орловского из золота были только пуговицы, и те, поди, пустотелые.

— И пугал тоже, — продолжила она, водя пальцем по моему плечу. — Говорил, что ты — чернокнижник. Что с нечистым знаешься. Мол, не может казак простой знать, как людей с того света тащить и дрищ останавливать. Говорил, что ты души наши дьяволу продал, вот мы и живы остались.

— Ловко, — оценил я. — Голова у него варит. Жаль, уехал. Мы бы с ним шуму на весь острог наделали. Но это не точно…

— А ещё, к слову… — она понизила голос, делая страшные глаза. — Андрей, тот, что у рейтар барских старшим был, к девкам нашим с обоза