Таксист из Forbes - Ник Тарасов

часа ночи. Она села, сжалась в комок и отключилась через минуту. От неё фонило такой запредельной усталостью, что мне самому захотелось зевать. Я вёз её аккуратно, стараясь не тормозить резко, как везут хрусталь.

А потом приложение дзынькнуло тем самым звуком, который для таксиста слаще звона монет.

«Аэропорт Домодедово. Терминал прилёта. Дальняя подача. Класс: Комфорт».

Я развернулся через сплошную (ночью можно, если осторожно и нет камер) и рванул за МКАД.

Зона прилёта кипела жизнью. Самолёты садились один за другим, выплёвывая в московскую зиму загорелых туристов и бледных командировочных.

Пассажир ждал у столба номер тринадцать.

Я сразу понял — это он.

Мужчина лет сорока восьми. Высокий, статный. Кашемировое пальто сидело как влитое — явно не масс-маркет, скорее всего, Loro Piana. В руке — кожаный портфель Montblanc. Лицо гладко выбрито, несмотря на ночное время, волосы уложены. Он выглядел как реклама успешного успеха из глянцевого журнала.

Игорь (так звали клиента в приложении) стоял, глядя в экран телефона, и, казалось, вообще не замечал окружающего хаоса.

Я притормозил. Вышел, чтобы открыть багажник.

— Доброй ночи.

— Доброй, — кивнул он. Голос ровный, глубокий баритон. Привык командовать.

Мы встретились взглядами, когда я забирал у него чемодан Rimowa.

И тут меня чуть не снесло.

Внешне он был гранитной скалой. Спокойствие и уверенность, смешанная с лёгкой усталостью человека, который только что закрыл сделку на пару миллионов.

Но внутри…

Внутри у него выла сирена.

Это был ужас. Ледяной, чёрный ужас, который сковывал внутренности. Он был такой концентрации, что у меня во рту появился металлический привкус. Словно человек стоит на эшафоте, петля уже на шее, а палач просто пошёл покурить.

Я с трудом удержал лицо. Захлопнул багажник, сел за руль.

— Куда едем? — спросил я, хотя адрес был в навигаторе. Мне нужно было услышать его голос ещё раз. Убедиться, что мне не показалось.

— Башня «Федерация», — ответил он, устраиваясь на заднем сиденье. — Сорок третий этаж. Ну, то есть к главному входу.

Мы выехали на трассу А-105. Дорога стелилась черной лентой, фонари мелькали ритмично, пытаясь убаюкать, но сон сейчас был невозможен.

Салон распирало от беззвучного крика. Пассажир сидел абсолютно неподвижно, глядя в окно, но его эмоции были густыми, как кисель. Они вытесняли кислород. Мне стало физически трудно дышать — грудную клетку сдавило чужим спазмом. Я чуть приоткрыл окно, впуская морозный, колючий свист ветра, чтобы хоть немного разбавить эту концентрацию отчаяния.

У него зазвонил телефон.

Он ответил мгновенно. Схватил трубку так, словно это был спасательный круг.

— Да, Машунь, — голос изменился мгновенно. Стал мягким, бархатным и обволакивающим. — Да, приземлился. Всё отлично, родная. Сел в такси, буду через час… Нет, не жди, ложись. Презентация прошла блестяще, немцы в полном восторге. Конечно. Я тоже тебя люблю. Целую.

Он нажал отбой.

Идеальная ложь. Ни одной фальшивой ноты, ни единого сбоя в дыхании. Макс Викторов оценил бы этот мастер-класс по самообладанию. Но мой «радар» вопил. Я видел, как во время этого разговора уровень страха в его поле подскочил до критической красной отметки. Ему было больно врать. Не потому что он совестливый, а потому что эта ложь отрезала его от единственного близкого человека. Он строил стену, замуровывая себя в одиночестве.

Прошло пять минут. Тишина в салоне становилась как болото. Игорь снова достал телефон. На этот раз он не стал ждать. Набрал сам.

— Алло… Да, это Званцев, — теперь он говорил тихо, почти шёпотом, отвернувшись к окну. Плечи ссутулились. Вся его успешная броня осыпалась. — Простите, что так поздно, но вы сказали звонить в любое время… Да, пришли. Я вижу файл.

Пауза. Долгая, мучительная пауза, во время которой я слышал только монотонное шуршание резины по асфальту.

Игорь слушал. Его рука, державшая трубку, побелела от напряжения. Идеальный маникюр впивался в дорогую кожу чехла. От него сейчас фонило не страхом смерти, а чем-то худшим — потерей контроля. Для таких людей, привыкших управлять всем, от котировок до погоды в доме, беспомощность страшнее гроба.

— Сколько?.. — выдохнул он. И в этом слове было столько надежды, что она резала слух. — Понял. Да… Операбельно? Вероятность?

Снова тишина. Тишина, в которой рушатся миры.

— Я понял. Спасибо, доктор. Завтра буду.

Он опустил руку с телефоном на колени. Экран погас.

В зеркале заднего вида я поймал его взгляд. Лицо осталось прежним — каменная маска античного бога. Ни одна мышца не дрогнула. Только в глазах, в самой глубине зрачков, застыла такая вакуумная пустота, что туда можно было провалиться с головой.

Ужас сменился. Теперь это была свинцовая плита принятия. Он уже похоронил себя. Он уже составил завещание, распределил активы и выбрал музыку для панихиды.

Я знал это чувство. Я помню его вкус — солёная вода в лёгких на глубине океана. Момент, когда заканчивается борьба и начинается ожидание конца. Когда ты понимаешь: всё, торговаться не с кем, взятку смерти не сунешь, связи не помогут.

Мы въехали в город. Огни Москвы стали ярче и агрессивнее. Каширка перешла в Варшавку, потом на Трёшку. Сити приближался, вырастая из темноты скоплением стеклянных игл, пронзающих низкое небо. Моя бывшая обитель. Мой Олимп, с которого меня скинули, не дав парашют.

Игорь молчал. Он смотрел на башни, но видел, наверное, совсем другое. Свою жизнь, сжатую до сухих процентов выживаемости в таблице Excel.

Я вёл машину на автопилоте. Мысли метались.

Сказать что-то? Глупо. Я — таксист, обслуживающий персонал, тень за рулём. Моё дело — доставить тело из точки А в точку Б и не лезть в душу.

Промолчать? И оставить его вариться в этом собственном соку, который к утру превратится в яд?

Я вспомнил свою смерть. Если бы тогда, на дне, был кто-то… Кто-то, кто не дал бы мне смириться в последние секунды. Стало бы легче?

Глава 7

Мы подъехали к башне «Федерация». Шлагбаум с охраной, сияющее лобби, запах больших денег и власти. Здесь такие, как Гена Петров, обычно чувствовали себя насекомыми, случайно заползшими на банкет.

Но я не Гена.

Я плавно затормозил. Игорь зашевелился, с трудом возвращаясь в реальность. Достал бумажник, вытянул пятитысячную купюру.

— Сдачи не надо, — бросил он глухо, не глядя на меня. Схватился за ручку двери.

В этот момент фасад треснул. На долю секунды. Он замер, пальцы соскользнули с хромированного рычага. Ему не хотелось выходить. Ему до тошноты не