Таксист из Forbes - Ник Тарасов

* * *

Луч скупого зимнего солнца бил в окно, безжалостно высвечивая то, что в сумерках и тоске первых дней я старался не замечать. Пыль лежала слоями, как геологические отложения неудач Гены. На кухонном фартуке застыли жирные кали пятнадцатилетней давности. В углах ванной комнаты процветала цивилизация плесени, которая, кажется, уже изобрела письменность.

Я лежал и смотрел на паутину на люстре.

— Нет, — сказал я вслух. — Так мы войну не выиграем.

Нищета — это не дыра в кармане. Это состояние ума. Это когда тебе плевать, что ты ешь с грязной тарелки и спишь на белье, которое пахнет затхлостью. Хаос снаружи неизбежно проникает внутрь, превращая мозги в такую же помойку. Макс Викторов мог потерять деньги, но потерять брезгливость к грязи — значит сдаться окончательно.

Я встал. Рывком, злой как чёрт.

Ревизия «хозяйственного блока» под ванной принесла скудные плоды. Початая бутылка «Белезна-гель», засохшая губка, похожая на мумию ежа, и полбутылки дешевого средства для посуды, которое обещало запах лимона, а пахло химической атакой.

Этого хватит.

Следующие три часа я не был стратегом и бизнесменом. Я был клининговой компанией в одном лице.

Я драил.

Я оттирали жир с плиты с такой яростью, словно стирал воспоминания о жалкой жизни Геннадия Петровича. Я залил унитаз хлоркой так, что резало глаза, но этот запах — резкий, медицинский запах чистоты — был мне сейчас милее ароматов «Шанель». Я выбил ковер на снегу, пугая ворон хлопками, похожими на выстрелы. Я перемыл окна, впустив в эту нору немного света.

Руки, и без того убитые рулём и морозом, горели огнем. Кожа на пальцах скукожилась от воды и химии. Но когда я закончил и огляделся, квартира изменилась.

Она осталась бедной. Обои всё так же отклеивались, а линолеум был протерт. Но теперь это была моя бедность. Контролируемая и стерильная. И в этом пространстве уже можно было дышать, не боясь подцепить вирус безнадёги.

Я вымыл руки, чувствуя странное удовлетворение. Порядок в мыслях начинается с чистого стола. Аксиома.

* * *

Я сидел в машине и гипнотизировал цифры на экране.

Четыре триста.

Это был мой чистый заработок за восемь часов дневной смены по Серпухову. Восемь часов пробок, разбитых дворов, трёх пьяных тел и одной истеричной яжматери, которая требовала выключить печку, потому что «ребёнку душно», а через минуту — включить, потому что «ребёнка продует».

Четыре триста рублей. Обед и ужин в средней руки кафешке.

А на мне висела коммуналка, долг по кредитке Гены, который всплыл сегодня утром смской от банка, и пустой холодильник.

Память Гены — штука полезная, если уметь в ней копаться, как в старом архиве. Я закрыл глаза, вызывая нужный файл.

Ночь.

Тарифы после десяти вечера растут. Коэффициенты горят фиолетовым пламенем. Плюс дальние заказы. Пьяные мажоры едут из клубов, опоздавшие на аэроэкспресс командировочные молятся на таксиста, как на бога. Риск? Да. Пьяные могут облевать салон или полезть в драку. Можно нарваться на гоп-стоп в тёмном переулке.

Но риск — это просто переменная в уравнении. Если прибыль перекрывает возможные убытки, сделку нужно закрывать.

— Ладно, — сказал я, заводя машину. — Значит, выходим в ночную смену. Вампирский режим активирован.

«Шкода» отозвалась бодрым рыком. Она, кажется, тоже любила прохладный воздух больше, чем дневную жару пробок.

Я вырулил на трассу М-2.

Стрелка спидометра легла на сто девятнадцать. Мир за окном превратился в чёрный коридор, разрезаемый только лучами фар. Я любил скорость. На «Феррари» это было искусство. На «Шкоде» это была борьба за выживание, потому что каждый стык на мосту отдавался в руль так, будто машина сейчас развалится на атомы.

Москва открылась мне уже через час.

И это была совсем другая Москва.

Раньше я видел её сверху. С террасы пентхауса в Сити или с заднего сиденья «Майбаха», отгороженный от реальности тонировкой и охраной. Город был красивой декорацией, набором огней, которые светили лично для меня.

Теперь я был внутри. Я был не зрителем, а эритроцитом в этой огромной кровеносной системе.

Где-то там, в этих сияющих башнях и за тысячи километров от них — в тихих серверах Цюриха, в офшорных гаванях Кайманов — дрейфовали мои активы. Сотни миллионов долларов, счета и акции. Я помнил пароли. Я помнил часть кодовых слов. Казалось бы — протяни руку, вбей комбинацию символов, и ты снова на коне.

Ага, разбежался.

Система безопасности частного банкинга строилась веками, чтобы защищать таких, как я, от таких, как Гена.

Как я это сделаю? Подойду к терминалу? Face ID пошлёт меня к черту, едва увидев эту опухшую ряху с трехдневной щетиной. Приложу палец? Биометрия не узнает эти мозолистые, пропитанные мазутом подушечки.

Личный визит? Смешно.

Во-первых, Гена Петров — невыездной — ни загранпаспорта, ни денег на билет, ни визы. База ФССП горит красным, как задница павиана: долги по кредитам, неоплаченные штрафы, коммуналка. Я заперт в этой стране, в этой области и в этом теле.

Но даже если случится чудо, и я телепортируюсь в лобби цюрихского UBS в драных джинсах и этой куртке… Что дальше? «Гутен морген, я герр Викторов, просто немного поизносился, голос прокурил и сделал пластику лица кухонным ножом»? Меня скрутит охрана через три секунды, а потом сдаст в дурку.

Я — ходячий парадокс. Один из самых богатых бомжей планеты. У меня в голове ключи от сейфа, где лежит моя империя, но сама дверь заварена наглухо, а я стою снаружи без рук и без ног.

Я влился в поток на Варшавке. Вокруг пульсировал неон. Вывески «24 часа», ТЦ, аптеки, шаурмичные и фитнес-клубы. Мимо пролетали курьеры «Яндекс.Еды» на велосипедах — жёлтые светлячки, везущие кому-то ночной дожор.

«Радар» начал фонить.

Город дышал. Это было тяжёлое дыхание уставшего зверя.

На светофоре слева стоял каршеринг. Внутри — пацан лет двадцати, глаза красные. От него веяло такой безнадёгой и желанием просто закрыть глаза и уснуть, что меня передёрнуло. Справа — тонированный гелик. Оттуда била басами музыка и волна агрессивного куража, смешанного с обкуренной самоуверенностью.

Я чувствовал их всех. Усталость таксистов-мигрантов, похоть парочек на задних сиденьях, одиночество охранников в будках. Город ночью снимает маски. Днём все носят деловые лица, а ночью эмоции оголены, как провода под напряжением.

Первый заказ упал в районе Царицыно. Два парня, весёлые, слегка подшофе. Ехали в клуб на «Красный Октябрь». Оставили двести рублей на чай и запах дорогого парфюма.

Второй — девушка из офиса на Павелецкой. Два