Шанс - Андрей Алексеевич Панченко

— Всех? — спросил я.

— Всех из вашей компании, — спокойно сказал он. — Разбираться потом будут. Но я тебе так скажу, если туда попадешь, уже к вечеру у них явка с повинной будет, ты её сам напишешь, даже если и не виноват.

Я сел на край верстака. Не верить Петровичу у меня оснований не было, всё я напишу и подпишу, это даже не вопрос, как Слон когда-то. Да и я в прошлой жизни в этой живодерне был, и хоть я не отпирался и во всем сразу признался, мне крепко тогда наваляли, а если я запираться буду… Несколько секунд в гараже стояла тишина.

— А старик? — спросил я.

Петрович пожал плечами.

— Жив пока. В больнице. В реанимации. Но говорят шансов мало.

Я почувствовал, как напряжение немного отпустило. Не умер сразу, значит возможно ещё и выживет.

— Но это ничего не меняет, — добавил Петрович. — Дело уже закрутили.

Он затушил папиросу о бетон.

— И это ещё не всё.

Я посмотрел на него.

— Мужики говорили, что сегодня по кооперативу какие-то мутные люди крутились. Не менты. Я поначалу с тобой это не связал, думал просто гопота ходит и гараж какой по проще вскрыть присматривает, но сейчас ясно, что это по твою душу.

— Братва? — тихо спросил я.

— Похоже на то.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Я сжал зубы.

— Значит, и те ищут.

— А как ты думал? — спокойно сказал Петрович. — У них старика чуть не завалили. Они теперь тоже всех трясти будут.

Он наклонился вперёд.

— Поэтому слушай внимательно.

Я молчал.

— Тебе надо исчезнуть, Серёга.

— Куда? — спросил я.

— Из города. На пару месяцев хотя бы.

— Думаешь, потом уляжется?

— У них сейчас горячка, — сказал Петрович. — Через пару месяцев всё немного успокоится, следаки допросят всех причастных, свидетелей, разберутся. Да и дело надо будет в суд передавать, из-за тебя отдельное производство заводить не будут. Признают свидетелем скорее всего, или вообще отстанут. Если меня вызовут, я скажу что ты был тут, когда всё случилось. сам правда я к своим бывшим коллегам не сунусь, есть причины…

Он ткнул пальцем в ориентировку.

— Но, если тебя сейчас возьмут — всё. Сначала в камеру, а дальше… Ну не маленький ты, должен понимать.

Я усмехнулся.

— У меня резко проснётся совесть, и я начну каяться во всех смертных грехах, даже в том, что это я Кеннеди убил.

Петрович кивнул.

— Вот именно.

Он поднялся.

— Только запомни. На вокзалы не суйся, там в первую очередь будут ждать. — Он загнул палец. — Ни поездов. Ни автобусов.

— Попутку поймать?

Петрович покачал головой.

— Тоже не советую. На постах ГАИ всех сейчас тормозить будут. — Он на секунду задумался. — Лучше уходи тихо. Дорогами, где людей меньше.

Я молчал.

— А ты? — спросил я наконец. — Зачем мне помогаешь?

Петрович посмотрел на меня долго.

— Потому что я двадцать лет людей ловил, — тихо сказал он. — И кое-что научился понимать. — Он кивнул на ориентировку. — Я не верю, что это ты сделал.

Я ничего не ответил. Старик медленно сложил бумагу, сунул её обратно мне в руки.

— Держи на память.

Он подошёл к двери.

— И собирайся, Серёга. — Потом остановился и добавил. — У тебя время до утра.

После этого он тихо вышел в ночь. А я остался стоять посреди гаража, держа в руках листок, на котором было написано, что я — убийца.

Я ещё долго стоял, глядя на закрытую калитку. Потом медленно сел на табурет и снова развернул ориентировку. Бумага была обычная, серая, казённая, но весила сейчас будто кирпич. Сверху — моя рожа, снизу — сухие строчки, а между ними уже почти готовая жизнь. Камера. Допросы. «Признавайся, сука». Подписи. Срок. Или вообще нож под ребро где-нибудь в подворотне, если раньше доберутся не менты, а те, вторые.

Я смял лист в кулаке и тут же заставил себя разжать пальцы. Психовать было поздно. Надо было думать. Бежать из города… Хорошо звучит. А дальше что?

Вот я уйду. И что потом? Сниму комнату в соседнем райцентре? Так там меня вычислят быстрее, чем я койку найду. На вокзалы нельзя. Автобусы нельзя. Попутки нельзя. Да и если даже чудом выберусь, дальше-то куда? Без прописки, без новых документов, без нормальной легенды. В деревню к кому-нибудь? Так любой чужак там как бельмо на глазу. Через день уже все будут знать, что появился какой-то мутный городской. А там или участковый заинтересуется, или местные сами сдадут, просто чтобы не иметь проблем.

Можно, конечно, попробовать залечь где-то у знакомых. Но знакомые у меня такие, что от них беды больше, чем помощи. Одни проболтаются по пьяни, другие продадут за пузырь, третьи просто испугаются. Нет, этот вариант отпадал сразу.

Я встал, прошёлся по гаражу, потом опять сел. Мысль крутилась одна и та же: спрятаться надо так, чтобы меня не искали там, где обычно ищут человека. Не по адресам. Не по знакомым. Не по вокзалам. Не по трассам.

Я машинально посмотрел в угол, где лежало рыбацкое барахло деда. И тут меня как током дёрнуло. Карта.

Я резко поднялся, полез в сумку с инструментами, вытащил завёрнутую в клеёнку карту области и разложил её на верстаке. Бумага хрустнула, расправляясь. Карандашные пометки деда сразу бросились в глаза. Озёра, протоки, затоны, какие-то неприметные речушки, о которых я и не слышал никогда. И главная река, конечно. Широкая, тягучая, с десятками притоков, стариц, камышовых заводей и такими местами, куда не то что милиция — не всякий рыбак доберётся.

Я уставился на карту и медленно выдохнул. Ну конечно. Не по земле. По воде. Под видом рыбака.

Я даже сел обратно, чтобы спокойно всё обдумать, потому что мысль сначала показалась слишком простой. А потом, наоборот, слишком правильной.

Лето. Рыбак на реке — обычное дело. Особенно если не с понтами, а как нормальный мужик: лодка, удочки, сети, котелок, рюкзак. Таких там сотни. Никто не будет приглядываться. А если не лезть к людям на глаза, не шляться по деревням и не светиться у переправ, то и вовсе можно исчезнуть, как в воду кануть.

Я провёл пальцем по карте. Вот здесь основное русло. Вот затон. Вот приток. Ещё один. А тут дед пометил: «только на лодке, дороги нет». Я даже усмехнулся. Спасибо, дед. Умел ты, выходит, не только ковать железо, но и прятаться от людей, когда хотел спокойно посидеть с удочкой.

Чем больше я думал, тем яснее видел план.

Сухопутный беглец всегда оставляет следы. Его кто-то везёт, кто-то