Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

— Цоя? — хмыкнул Леха. — Саня его только что уже спел. Скажут, других песен не знаем.

Они заспорили, и я слушал, прикидывая. «Конь» — хороша, но лирическая, проиграет напору кавказцев. Цой — беспроигрышно, но Леха прав, я только что пел Высоцкого, и снова идти в ту же сторону — значит повториться. А вот…

— Давайте «Прогулки по воде», — предложил я.

Леха уставился на меня со скептическим выражением на лице.

— «Наутилус»? Это вообще другое. Как мы ими зал поднимем после… — и изобразил нараспев: — Черные-е глаза-а?

— А мы и не будем поднимать, — усмехнулся я. — Мы его уроним.

Сашка подумал секунду, кивнул и встал.

— А давай. Песня — бомба, если не запороть. На другом сыграем.

Мы вышли на сцену вчетвером. Леха встал справа, Елисей — слева, а мы с Сашкой посередине. Парни взяли микрофоны, а я нашел песню Вячеслава Бутусова и кивнул оператору.

Зазвучала музыка, и я тихо запел:

— С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель гулял по воде… И Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей…

Зал притих. Те, кто болтал за столиками, замолчали, кто тянулся к бокалу — остановился на полпути. Сашка вступил на втором куплете, чуть ниже, и два голоса вместе дали то, чего не было бы поодиночке, — объем и какую-то неожиданную серьезность, от которой стало ясно, что мы поем не ради победы в споре.

— И Андрей закричал — я покину причал, если ты мне откроешь секрет… И Спаситель ответил — спокойно, Андрей, никакого секрета здесь нет…

А в голове крутилось: «…спокойно, Сергей, никакого секрета здесь нет…»

Но тут Леха с Елисеем подхватили на припеве, и Вика за столиком первая начала подпевать одними губами, а за ней потянулись другие, потому что «Прогулки по воде» — из тех песен, которые все знают наизусть, даже если не помнят, когда выучили.

И я тоже, забыв обо всем, самозабвенно пел и думал, что для зала это просто хит из колонок, а для меня каждое слово ложилось на душу по-своему. Я ведь тоже когда-то тонул — в прежней жизни, — и утонул-таки, а потом Спаситель вытащил меня и поставил на воду. И вот иду, и пока держит.

— Видишь там, на горе-е-е, возвышается крест! Под ним десяток солдат — повиси-ка на нем. А когда надое-е-ест, возвращайся назад. Гулять по воде-е-е, гулять по воде-е со мной! — надрывая связки и перекрикивая всех нас, проорал Леха.

Когда мы закончили, аплодисменты грянули сразу, с присвистом и улюлюканьем. Кира улыбалась и показывала мне сразу два больших пальца.

Гоча встал из-за своего стола, вышел на сцену, попросил у меня микрофон и поднял руку.

— Ну что, уважаемые? Все слышали, все помнят? Кто за нас? Напомню, мы пели «Черные глаза» многоуважаемого Айдамира Мугу.

Часть зала захлопала, кто-то свистнул.

— А кто за этих? — Гоча кивнул в нашу сторону.

Хлопали громче. Или мне показалось? Нет, не показалось — девушка в блестящем платье у сцены даже привстала, а мужик в джинсовке, тот самый, что показывал мне большой палец после Высоцкого, заорал:

— За апостола Андрея! Однозначно! За Спасителя!

Гоча постоял секунду, оглядел зал, потом посмотрел на меня. Я ждал. Он усмехнулся, пожал плечами и сказал в микрофон:

— Ну, народ сказал — народ знает. Сергей, вы победили.

Гоча пожал мне руку, кивнул и увел своих обратно к столику. Через минуту официантка принесла нам бутылку коньяка.

— Это от соседнего стола, — сказала она.

Я поднял бутылку и кивнул Гоче через зал. Тот поднял свой бокал в ответ, и на этом перемирие было заключено.

— Ну что, за победу! — Леха схватил бутылку и принялся разливать. — Серега, ты гений, я официально заявляю!

— Да брось, — попросил я. — Просто подумал, а что мы теряем?

— Какое еще «брось»? — возмутился тот. — Мы их уделали! Четыре на четыре спели, это был честный баттл, и мы их вынесли! — Он стукнул кулаком по столу, стаканы подпрыгнули, и Вика, хохоча, едва успела подхватить свой. — Знай наших!

Я заметил, как Аслан за дальним столиком повернул голову в нашу сторону. Гоча что-то негромко сказал ему, но тот не ответил, только сжал зубы и отвернулся.

Минут десять все было хорошо. Коньяк оказался приличный армянский — я пригубил, но с питьем притормозил, потому что чувствовал, что вторую бессонную ночь не выдержу, а мне еще доклад для Борьки писать.

Кира рассказывала, что работает фотографом и снимает репортажи для модного журнала, но не журнала мод, как она посчитала важным уточнить. Даша расспрашивала Сашку про его жизнь в Чехии, а Леха с Викой уже планировали завтра встретиться тет-а-тет.

Девушкам, кстати, было под тридцать, только Вика была постарше — тридцать пять. И благодаря Системе я видел, что мы им на самом деле интересны.

В общем, все было хорошо, но Леха не умел праздновать тихо. Каждые две минуты он возвращался к победе, бросал торжествующие взгляды на кавказцев, и голос его, усиленный пивом, водкой и коньяком, разносился по всему залу, перебивая даже музыку.

— Не, ну вы видели их лица, когда зал за нас захлопал? — хохотал он, обращаясь к Вике. — А этот, как его там, Аслан, вообще скис! Стоял как…

— Леха, — тихо сказал я. — Хорош.

— Да я же ничего такого! — искренне удивился он. — Просто констатирую факт!

Мельком глянув в сторону кавказцев, я разглядел, что Гоча сидел спокойно, двое его парней — Магомед и Руслан, как я расслышал из их разговоров, — тоже не дергались. А вот Аслан допивал очередную рюмку, и лицо у него окончательно окаменело.

Я знал этот тип. Такие молчат до упора, пока терпят, а потом приходит последняя капля, или та самая соломинка, и они взрываются разом, без предупреждения, и сила взрыва такова, что все в окружении в шоке от кажущейся неадекватности реакции.

С Асланом было то же самое: проигрыш на глазах у зала, симпатичные девушки, которые предпочли нашу компанию, и этот рыжий и нескладный ботаник, который раз за разом напоминает об унижении, даже не понимая, что делает.

Музыка стихла — кто-то из гостей допел «Цветут цветы», и все услышали, как стул скрежетнул по полу. Это Аслан поднялся и пошел к нашему столику.

Подозревая