Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

— Один разрыв, — поправил Леха, загибая палец. — Но зато капец качественный.

— Разрывы не считаются, — отрезал Сашка категорическим тоном. — Вот когда ты пятнадцать лет с одной женщиной, и она каждый день находит новый способ быть правой, а ты каждый день находишь новый способ с этим жить — тогда поговорим.

Я улыбнулся, потому что по одной этой фразе можно было составить полный портрет Сашкиной жены. Элишка — чешка, они познакомились в Москве, а вскоре переехали в Прагу, так как у сына там получилось запустить совместное предприятие, и с тех пор Сашка рассказывал про нее мало, но с таким выражением лица, что все становилось понятно без подробностей. Особенно учитывая, что дедом я так и не стал.

А Елисей повертел стакан в пальцах и едко проворчал:

— А если еще ни разу не было? Ни браков, ни разводов, ни разрывов?

— Значит, впереди самое страшное и самое лучшее одновременно, — уверенно сказал я. — Не торопись.

Леха хлопнул ладонью по столу и объявил:

— Все, мужики, хватит философии. Сейчас я за всех жахну.

И пошел на сцену — пришла его очередь. Он там потоптался, дождался музыки и бегущей строки и затянул:

— В шумном зале ресторана, средь веселья и обмана…

Песню рыжий исполнил так, будто это был его личный гимн: громко, яростно, мимо нот, с закрытыми глазами, вздымая свободную руку на каждом припеве.

Зал хлопал и подпевал, особенно яростно затягивая «А-а-а-а-ах какая женщина-а-а-а!», потому что устоять перед этой песней не мог никто, а Лехин напор даже отсутствие слуха сделал почти обаятельным. На финальном «Мне б такую!» он ткнул пальцем в зал в сторону компании девушек и раскланялся.

— Елисей, твоя очередь! — заявил он, вернувшись к столику.

— Нет, — замотал головой Елисей, и уши у него мгновенно стали пунцовыми. — Я не пою. Ни за что.

— Ладно, — сказал Леха и повернулся к Сашке. — Тогда ты давай, Санек.

Я думал, что Сашка отмахнется, но тот залпом допил виски, поставил стакан и встал.

На сцене он взял микрофон, пролистал каталог, нашел нужное и кивнул оператору. Из колонок ударили первые аккорды, и я перестал дышать.

— Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды…

Пел он негромко, чуть хрипло, не попадая в половину нот, но это была та самая песня, которую я ставил ему летом на даче на импортном магнитофоне «Сони», а он просил перемотать и поставить еще раз.

Лето девяносто девятого, наша дача в Подмосковье, веранда с облупившимися перилами. Сашка, загорелый подросток в длинных шортах и с ободранной коленкой, сидит на ступеньках и ждет, пока я перемотаю пленку. По телевизору рассказывают, что Борис Николаевич бодр и работает с документами, кавээнщики «Новые армяне» и сборная Питера шутят про наступающий «линолеум», а на веранде жара, пахнет нагретыми досками, и Цой поет из маленьких динамиков, а Сашка подпевает, не зная половины слов, угадывая по мелодии. Мне тогда перевалило за сорок, и я совершенно уверен, что это и есть счастье, просто не догадываюсь об этом.

— Но если есть в кармане пачка! Сигарет! — жизнеутверждающе завопил Сашка в микрофон, и зал взвыл. — Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день!

Когда Сашка закончил, я захлопал первым и громче всех. В горле стоял ком, и я сглотнул и отвернулся к стене, делая вид, что ищу официантку, пока лицо не придет в порядок. Меньше всего мне хотелось объяснять аспирантам, почему я аплодирую, будто услышал «Пачку сигарет» впервые в жизни.

Сашка вернулся к столику, с довольным видом плюхнулся на стул и торопливо потянулся за виски, и по его лицу было видно, что он и сам не ожидал от себя такого.

— Накатим? — предложил он.

Но не успели мы ответить, как Леха, не давая опомниться, свирепо крикнул мне не терпящим возражения тоном:

— Серег, теперь ты!

Я хотел отказаться, но Сашка весело и с вызовом глянул на меня, и я подумал: а почему нет? В конце концов, пора проверить, на что способны голосовые связки Сереги и наступал ли ему в детстве медведь на ухо.

Размышляя, что бы я хотел спеть в такой вечер, дошел до сцены, свет ударил в глаза, и зал за прожекторами превратился в темное гудящее пятно. Я пролистал каталог, нашел нужное и кивнул оператору. Пошло вступление, и я закрыл глаза, прежде чем запеть:

— Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю… Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю. Что-то воздуху мне мало: ветер пью, туман глотаю… Чую с гибельным восторгом пропадаю, пропадаю…

Голос звучал незнакомо, но слова были мои, и я знал, куда класть каждый выдох, где тянуть, а где отпускать, потому что слышал эту песню, наверное, тысячу раз за жизнь и каждый раз она значила что-то другое. Сейчас она говорила мне про то, что край уже был, и я через него перевалил, а кони как-то вывезли.

На припеве я открыл глаза.

— Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть…

В зале стало тише. Компания у сцены перестала звенеть стаканами, и даже бас из колонок, казалось, отступил, хотя, конечно, никто его не приглушал.

— Коль дожить не успел — так хотя бы допеть! Я коней напою, я куплет допою, хоть немного еще постою на краю.

Когда я закончил, тишина продержалась секунду, а потом захлопали. Не так, как Лехе, из вежливости и куража, а иначе, как будто что-то дошло, хотя никто не смог бы сказать, что именно. Девушка в блестящем платье за ближайшим столиком подняла бокал и улыбнулась.

Я выбрал «Коней привередливых» Владимира Семеновича Высоцкого, потому что другой песни для меня в тот момент просто не существовало.

Поставив микрофон на стойку, я пошел обратно. По пути мужик в джинсовке за крайним столом молча показал большой палец, а подруга шепнула ему что-то на ухо, не сводя с меня глаз.

Когда я вернулся на место, Сашка щелкнул пальцами, указав официантке на стакан, и та принесла еще один. Он молча подлил и пододвинул мне стакан с виски. Я взял, хотя собирался держаться минералки, и мы чокнулись, не сказав ни слова.

Девушка, сидевшая за соседним столиком, перегнулась через спинку стула, поймала