Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

— Он сам меня пригласил, — ответил я. — Узнал, что я последний ученик Епиходова и поэтому взял меня. Он же тоже его ученик. Борис Альбертович считает, что раз мы представляем одну научную школу, нам нужно держаться вместе.

— Послушай, Сережа. — Ирина перешла на нежный обволакивающий тон. — Я тебе сейчас кое-что расскажу, а ты уж, пожалуйста, оставь все это между нами.

— Конечно, — кивнул я.

— Терновский хоть и был учеником Сережи… моего Сережи… но он полный бездарь. Сережа тянул его по доброте душевной. Да он много кого тянул… Так что никакой настоящей науки у тебя с ним не выйдет.

Я изобразил, что закручинился. А Ирина начала утешать:

— Но ты не расстраивайся, у вас в институте есть очень хороший и перспективный ученый. Когда ты привезешь мне эти документы, я попытаюсь сделать тебе протекцию, чтобы ты перешел к нему.

— А кто он? — спросил я.

— Потом, Сережа, все потом. — Она улыбнулась, а потом неожиданно выдала: — Гадкий утеночек-свистунишка какой…

Я вздрогнул. Кровь бросилась в лицо, и я чуть не опрокинул бокал с минералкой — едва успел перехватить. Гадкий утеночек-свистунишка. Так она называла меня, когда я засыпал перед телевизором с раскрытым ртом. Это было наше и только наше. Домашнее и дурацкое, странное и нежное прозвище. И вот сейчас она произнесла это, глядя на почти незнакомца, и в ее глазах мелькнуло что-то хищное, настороженное.

Проверка? Или случайность? Нет, у Ирины случайностей не бывает, и модуль подтвердил, что она вся в нетерпении от того, что я отвечу. Да не, бред, как она может подозревать, что я-Серега и есть ее бывший муж? Бред, бред.

Но пауза затягивалась. Я чувствовал на себе ее цепкий, немигающий взгляд и нарастающее раздражение. Надо было что-то сказать, и немедленно.

Я не придумал ничего лучшего, чем прикинуться, что не понял ее юмора, и выдать гнусавым голосом Пивасика:

— Какой еще павлин-мавлин, не видишь, мы кюшаемь!

И развел руками — мол, простите, что не понял, ежели чего.

Ирина делано посмеялась, но, судя по модулю, успокоилась. И явно запомнила.

— Долить тебе вина? — спросил я.

Она рассеянно кивнула, а потом вдруг сказала:

— А мне утром звонил Лысоткин. Знаешь такого?

Теперь уже кивнул я.

— Сегодня познакомился.

— Так вот, Казимир Сигизмундович спрашивал про тебя. Почему-то его заинтересовал аспирант по фамилии Епиходов.

— Меня все из-за этой фамилии спрашивают, — улыбнулся я, но внутри явно похолодело.

После истории с Лысоткиным повисла неуютная пауза, и я решил перехватить инициативу — перевести разговор на что-нибудь безобидное, пока Ирина не задала очередной вопрос, к которому я не готов.

— А ты часто в этом ресторане бываешь? — спросил я, оглядывая зал. — Тут уютно.

— Да, раньше часто ходила, — ответила Ирина, пригубив вино. — С подругами. Мужчины в рестораны не водят, они водят в «Шоколадницу».

— Какой кошмар, — посочувствовал я.

— Ты себе не представляешь, — закатив глаза, рассмеялась она. — Один кавалер пригласил меня на романтический ужин, а потом достал купон на скидку. Купон, Сережа!

Я фыркнул, и Ирина тоже рассмеялась — на этот раз, кажется, искренне.

— А ты, значит, из Казани? — спросила она, наматывая пасту на вилку. — Расскажи что-нибудь про себя. Я же про тебя совсем ничего не знаю.

— Да нечего особо рассказывать, — пожал плечами я. — Казанский хирург, аспирант, живу скучно.

— Не прибедняйся. — Она погрозила мне вилкой. — Хирург, аспирант в Москве, еще и однофамилец знаменитого академика. Это, знаешь, как минимум интригующе. Женат?

— Вдовец.

Лицо Ирины на мгновение изменилось — промелькнуло что-то похожее на настоящее сочувствие, но длилось это ровно секунду.

— Бедный мальчик, — сказала она и дотронулась до моей руки кончиками пальцев. — В таком возрасте — и уже вдовец. А дети есть?

— Нет, — ответил я коротко, давая понять, что тема закрыта.

Ирина кивнула и, к ее чести, не стала давить. Вместо этого откинулась на спинку стула и посмотрела на меня изучающим взглядом:

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Сережа?

— Что я не достаю купоны на скидку?

— Нет. — Она улыбнулась. — То, что ты не пытаешься произвести впечатление. Все мужчины, когда сидят напротив женщины, начинают раздуваться, как индюки. А ты сидишь спокойно, как будто тебе все равно.

— Мне не все равно, — возразил я и по-настоящему, прикрыв рот, зевнул. — Просто я очень устал. Рейс был самый ранний.

Ирина рассмеялась и подлила себе вина.

— Это даже лучше. Честный мужчина — это такая редкость, что хочется сдать его в музей.

Опять музей. Зациклилась она на этих музеях. Я мысленно усмехнулся.

— Если в тот же музей с документами Сергея Николаевича… — сказал я с невинным видом, подразумевая ее квартиру, — то я с радостью.

Ирина на секунду замерла, потом рассмеялась — чуть громче, чем следовало.

— Ты, оказывается, еще и нахал с юмором. Интересное сочетание.

Мы еще немного поговорили ни о чем. Ирина рассказала, что не любит зиму, что собирается в Черногорию, что хочет собаку, но никак не определится с породой. Я слушал вполуха, кивал, вставлял что-нибудь незначительное и наблюдал за ней. Вот она смеется, поправляет прическу, трогает мочку уха — это у нее привычка, когда нервничает, я помню. Выглядит расслабленной, но взгляд внимательный. Ведет беседу, как шахматную партию: каждый ход — разведка, каждое вроде бы невинное слово — прощупывает мою реакцию.

А я делал вид, что не замечаю, и старательно играл роль простоватого провинциального хирурга, которого легко обаять бархатным платьем и дымчатыми глазами.

Когда вечер подошел к концу, и я вызвал Ирине такси, она обернулась, поцеловала меня в щеку и шепнула на прощание, отчего у меня аж мурашки пошли по спине:

— Ты очень интересный мальчик, Сережа. Очень. Я уже жду не дождусь нашей следующей встречи…

Глава 4

Ирина явно рассчитывала, что я предложу ее проводить, довезти до дома или что-то в таком духе — эмпатический модуль считывал подавленное желание, и дело было, скорее всего, в том, что ей всегда нравились умные мужчины. А я, смею надеяться, показал себя этим вечером отнюдь не глупцом. Но навязываться не стал, хоть и мог бы вытащить