Академист - Илья Городчиков

— Да, — сказал Лебедев. — Магический подрыв. Кристаллы низкого качества. Делал, похоже, дилетант, но с хорошей силой. При этом точно не фабричное производство. Слишком личный отпечаток остался.

— Личный?

— Каждый маг оставляет стиль. Большинство — невнятный. У опытных кристаллистов он вычищен до ремесленной гладкости. Здесь отпечаток яркий, но дикий. Много силы, мало школы, хорошее ощущение структуры и полное пренебрежение к безопасности.

Сомов посмотрел на него.

— Напоминает вам кого-нибудь?

— Меня в молодости, — невозмутимо ответил Лебедев. — Но я, к счастью, был изящнее.

— Профессор.

— Виктор Андреевич.

— Михаил Читалов вчера на занятии по кристаллам устроил взрыв.

— Слухи преувеличены. Он предотвратил последствия взрыва.

— Сегодня ночью взрывают фабрику Воробьёвых перегруженными кристаллами. У Читаловых с Воробьёвыми конфликт.

— Вы очень красиво складываете картину. Жаль, что она неверная.

— Почему?

Лебедев поднялся.

— Потому что господин Читалов находился в Академии.

— Всю ночь?

— Академия фиксирует нарушения режима. Если бы особый императорский стипендиат покинул территорию, вы бы уже держали соответствующий протокол.

— Удобно.

— Не то слово.

— Вы утверждаете, что он не мог быть причастен?

— Утверждаю, что у вас нет оснований считать его причастным.

— Это разные фразы.

— Я профессор, а не присяжный свидетель. Точность формулировок — моя профессиональная болезнь.

Сомов сощурился и попытался ментально коснуться мозга профессора, почти рефлекторно, по старой привычке полицейского. Лёгкий поиск поверхностной реакции часто помогал вовремя скорректировать диалог. Но разум Лебедева даже не вздрогнул, будто всегда был стеной. Скорее идеально гладкой сферой без зацепок, от которой ментальное усилие Сомова отскочило и вернулось обратно ледяным холодом. В висках мгновенно вспыхнула боль. На мгновение руины перед глазами поплыли.

Лебедев слегка повернул голову.

— Не советую, Виктор Андреевич. Утро и так тяжёлое.

Сомов медленно вдохнул:

— Хорошая защита.

— Дурная юность. Хорошие враги. Долгая практика.

— Вам есть что скрывать.

— Разумеется. Я работаю в Академии.

— Эта история может перерасти в бойню.

Лебедев посмотрел на разрушенную фабрику, на мокрый кирпич, на дымящиеся балки, на жандармов у ворот.

— Это может стать большой проблемой. — Сомов выдохнул, утирая выступившую на лбу испарину. — Если сейчас это не купировать, то может перерасти в бойню. Воробьёвы пойдут на Читаловых, а где Читаловы, там и Гладковы. И тогда моим коллегам приходится расследовать бои по всем западным губерниям. И боюсь, что одним-двумя боями никак не обойдётся.

— Я понимаю.

— Тогда пишите такой отчёт, чтобы Москва не загорелась к вечеру. — Сомов выдохнул. — Я сам поговорю с Читаловым. Надеюсь, он достаточно благоразумен.

Михаил Читалов

Я сидел в учебной аудитории и старательно пользовался навыком, который приобрёл ещё в прошлой жизни, — делал вид, что слушаю, хотя сам был где-то очень далеко. Преподаватель рассказывал о бытовых контурах безопасности, защитных рунах и типовых ошибках при установке домашних артефактов. После ночного подрыва воробьёвской фабрики тема должна была интересовать меня особенно сильно, но мысли всё равно возвращались к огню над окраиной Москвы.

Назад в Академию я вернулся всё тем же путём, каким её и покинул. Через всё те же ворота. Привратник снова очень вовремя «отвлёкся», чтобы у меня была возможность проскользнуть внутрь, не встретившись с защитными артефактами. Это было слишком удобно, чтобы быть простой случайностью. Кто-то позволял мне двигаться, хотя и вариантов хватало. И это могло означать, что мой ночной удар был не исключительно моим решением.

Рядом сидел Марио Века и старательно делал вид, что конспектирует. На самом деле его тетрадь, насколько я мог увидеть, была покрыта схемами и зарисовками, которые я машинально пытался считать, но понимал лишь сегментами. Не то это была проблема в обозначениях, которые во времени различались, не то просто мне не хватало знаний для этого.

Испанец сначала попытался закрыть страницу своей смуглой ладонью, потом, оценив моё выражение лица, тихо признался в том, что работает над портативным передатчиком информации. Не магическим, насколько это вообще возможно себе позволить. Судя из его слов, он пытался сделать нечто похожее на кристаллические передатчики, которые и без того существовали, пусть и зависели от крайне дорогих технологий. Вот испанец-то и мечтал придумать технологию, чтобы связь не зависела от дорогих кристаллических станций, лицензированных операторов и компаний, привыкших считать передачу сообщений своей родовой кормушкой.

Я не удержался и произнёс слово «радио». Марио замер слишком резко.

В этом мире слово существовало, но явно не в обычном обращении. Он долго смотрел на меня, потом тихо рассказал историю, от которой у меня внутри стало неприятно холодно. Маркони здесь имелся, родной Попов тоже. Оба работали над беспроволочной передачей сигналов. Оба погибли рано и подозрительно: один при пожаре в лаборатории, другой после неудачной демонстрации в Кронштадте. Ученики, пытавшиеся продолжить их дело, сталкивались с закрытием лабораторий, внезапными запретами, потерей финансирования, несчастными случаями и странными болезнями.

Марио считал, что за этим стояли магические связные компании. И я не мог назвать его подозрения фантазией. В моём прошлом мире монополии тоже не любили конкурентов. Здесь же конкуренция могла ударить не просто по прибыли, а по всей системе власти магических гильдий. Дешёвая передача сигналов без мага на каждом узле, без кристаллического оператора и без лицензированной станции меняла бы флот, железные дороги, армию, торговлю, полицию, газеты и даже частную жизнь.

Такую технологию могли бы попытаться купить, могли запретить, а могли бы и вовсе уничтожить вместе с изобретателями, что было куда как надёжнее всех остальных методов.

Марио же, как оказалось, признавал в себе пусть и дружелюбного, но крайне невысокого качества мага. Но чувствовалось это и без большой диагностики. На любой практике он показывал данные, которые по распутинской шкале не выходили за четыре балла. Однако же в нём мелькала инженерная жилка. Он ошибался, путался, но двигался в правильную сторону. И именно поэтому был ценен.

— Вечером зайдите ко мне, — сказал я.

— Уже звучит как заговор.

— Потому что это он и есть.

— Великолепно. Я ради этого и приехал в Москву.

Вечером я сидел в комнате над чистыми листами.

Передо мной лежали перо, чернила, блокнот Марио и моя собственная дырявая память. О радио я знал не как специалист. В прошлой жизни я управлял промышленным холдингом, а не собирал радиостанции. Но у меня был дядя. Заядлый радиолюбитель, человек, способный три часа подряд рассказывать ребёнку, почему антенна важнее корпуса, чем отличается приёмник от передатчика, зачем нужен колебательный контур и почему хороший заземлитель иногда спасает больше, чем дорогие детали.

Тогда я слушал вполуха. Теперь мысленно проклинал себя за каждую минуту невнимательности.

Я пытался вспомнить всё. Искровой передатчик.