Академист - Илья Городчиков

Я почувствовал, как внутри поднимается злость, но удержал её.

— Я услышал вас.

— Этого мало.

— Хорошо. Я согласен отказаться от активной войны, если Воробьёвы не тронут мою семью, людей и предприятия. Это максимум, на который я согласен. Но если всё случится иначе, Воробьёвы ударят вновь, то я отвечу сторицей. За мной, поверьте, не заржавеет.

— Я так и думал. — Сомов кивнул. — Я попробую удержать Воробьёвых. Попробую. Не обещаю успеха. Вы, в свою очередь, сделайте так, чтобы ваши люди не решили проявить инициативу без вас. Особенно Носов. Он опасный человек, чем-то даже похож на меня. — Сомов кивнул, пошёл в сторону двери, но остановился у выхода между стеллажами: — И ещё, Михаил Алексеевич. Не доверяйте тем, кто слишком охотно позволяет вам нарушать правила.

Глава 8

Сомов оказался хорошим переговорщиком. Не в том смысле, что он убедил меня сложить оружие, пока Воробьёвы старательно двигают людей, деньги и слухи. Нет. До такой наивности я ещё не дожил. Но после разговора в библиотеке прошли несколько дней, и Москва не вспыхнула. Носов писал, что вокруг наших цехов стало тише. Подозрительные люди у квартиры исчезли или начали работать тоньше. Гладковы усилили наблюдение за своими объектами, Екатерина держала управление, Вера и Мария ворчали на сопровождение, но подчинялись. А Воробьёвы демонстративно молчали, заявив, что инцидент был случайностью.

В таких молчаниях обычно больше стали, чем в крике. И всё же несколько дней тишины были лучше, чем несколько дней постоянных похорон.

Я даже успел снова заняться тем, ради чего, по официальной версии, находился в Академии: учёбой. Правда, моя учёба всё чаще напоминала не послушное посещение лекций, а попытку построить в углу Императорской Магической Академии небольшой подпольный научно-промышленный заговор.

Кабинет 17-Б в нижнем маготехническом корпусе оказался именно таким, как обещал Лебедев: толстые стены, высокие окна, старая мебель, запах пыли, металла и давно забытых опытов. Вытяжка скрипела, но работала. Запасной выход, о котором я, разумеется, ничего не знал, находился за узким шкафом с треснувшей дверцей. Марио обнаружил его через десять минут после первого осмотра и был совершенно счастлив.

— Видите? — сказал он, вытаскивая из шкафа паутину, старую руническую пластину и мёртвую мышь. — Это место создано для науки.

Однако работа шла медленнее, гораздо медленнее, чем хотелось бы мне. Здесь мы упирались в каждый кусок проволоки, каждый изолятор, каждый источник питания, каждую попытку заменить одно вещество другим. Марио спорил с моими чертежами, я спорил с собственной памятью, потом мы оба спорили с реальностью, которая отвечала треском, искрами и запахом перегретой обмотки.

Но прогресс был. Маленький, упрямый и настоящий.

Мы собрали первый черновой контур передатчика, добились устойчивого разряда, проверили несколько вариантов опилок для когерера и даже однажды сумели заставить стрелку на приёмной рамке дрогнуть без прямого контакта. Марио после этого пять минут ходил по кабинету кругами, бормоча по-испански так быстро, что я разобрал только имя какого-то святого и несколько слов, которые святому, вероятно, слышать не следовало.

— Если мы получим хотя бы передачу через коридор, — сказал он, — я напьюсь.

— Я куплю тебе лучшее питьё во всей Москве.

Но когда мы продолжали работать, скрипя мозгами до дыма из голов, пришло объявление:

«Учебно-ознакомительная выездная практика. Направление: северо-запад, природные зоны Невского учебного округа. Срок: два дня. Участники: студенты разных кафедр согласно приложенному списку. Явка обязательна.»

Сорок студентов. Разные кафедры. Боевые, маготехнические, лекарские, промышленные, надзорные. На первый взгляд — обычная смешанная группа для полевой практики. Но в списке почему-то оказались почти все, кого я уже мог назвать своими внутренними точками опоры.

Я пошёл к расписаниям. Там выяснилось, что изначально студентов должны были везти цеппелином Академии: быстро, красиво, безопасно, с посадкой прямо на учебной площадке. Затем, без объяснений, маршрут изменили на железнодорожный. Официальная причина: погодные условия и занятость дирижабельной площадки.

Небо в этот день было ясным. Дирижабельная площадка, если верить служащим, стояла почти пустая.

— Вам тоже не нравится? — спросил Костров, когда я нашёл его у канцелярии.

— Мне редко нравится, когда план меняют без причины.

— Причины есть всегда.

— Значит, нам не называют настоящую.

В день выезда Академия выглядела почти празднично.

Студенты собрались у ворот с дорожными сумками, тёплыми плащами, учебными футлярами, термосами, книгами и выражениями лиц от восторга до раздражения. Профессора и сопровождающие суетились вокруг списков. Големы таскали ящики. Кто-то шутил про Неву, кто-то обсуждал, какие станции будут по пути, кто-то надеялся, что в учебном округе кормят лучше, чем в Академии.

Я смотрел на людей и пытался понять, кто из них играет роль, а кто просто едет на природу.

Лебедев вместе с нами ехать не стал. Это тоже было неприятно. Вместо него группу сопровождали профессор Огнев, двое наставников боевой кафедры, преподаватель по природным контурам и несколько служащих. Достаточно, чтобы поездка выглядела защищённой, и лишних вопросов совершенно никто не задавал.

Мне снова повезло так удачно, что захотелось проверить под сиденьем бомбу заранее. В одном вагоне со мной оказались Марио, Костров, Айрат и ещё несколько студентов, с которыми я хоть немного, но старался говорить. Из членов Академии старше нас — только младший наставник, скучный человек с фамилией Белов, который сразу сел у двери, раскрыл книгу и сделал вид, что его миссия выполнена самим фактом присутствия.

Поезд тронулся мягко. Первые часы прошли спокойно. Даже слишком.

За окнами уходила Москва, затем пригородные станции, склады, дачи, поля, редкие деревни, лесные полосы. Вагоны покачивались, колёса стучали ровно, паровоз тянул состав на северо-запад, а студенты постепенно расслаблялись. Кто-то достал карты, кто-то спорил о последнем поединке на полигоне, Нарышкина читала, Одоевский пытался объяснить Демидову, почему воздух — более изящная стихия, а земля — просто упрямая тяжесть. Демидов отвечал мало, но по его лицу было видно, что при желании земля может изящно похоронить этого любителя вентиляторов.

Марио разложил на коленях блокнот.

— В поезде лаборатории не хватает, но идеи едут с нами, — сообщил он.

— Главное, чтобы они не решили выйти раньше нас.

— Вы слишком много думаете о катастрофах.

— Это профессиональное.

Костров, сидевший напротив, усмехнулся. Айрат держался отдельно, у окна. После нашего разговора перемирие между нами стало реальностью, но дружбой не стало. Он мало говорил, больше слушал и время от времени бросал на меня тяжёлые взгляды, в которых подозрение постепенно уступало место чему-то более сложному. Возможно, уважению.