Академист - Илья Городчиков

Взрыв ударил через несколько секунд.

Лес вспыхнул бело-оранжевым шаром. Ударная волна прошла по веткам, согнула молодые сосны, докатилась до поезда и тряхнула вагоны так, что люди закричали снова. В нашем вагоне посыпалась пыль с потолка. Где-то лопнуло стекло. Паровоз дал короткий испуганный гудок.

Если бы это рвануло внутри, от вагона осталось бы месиво из дерева, стали, стекла и людей. Я опустил руку.

Марио сидел на полу и дышал так, словно только что пробежал полноценный марафон где-то в Греции.

— Теперь, — сказал он хрипло, — я точно напьюсь.

Наёмники

Наёмник, которого в документах не существовало, смотрел на поезд с лесного склона и понимал, что дело испортилось.

Не сразу. Поначалу всё шло почти по плану. Цеппелин отменили, железнодорожный маршрут утвердили, список студентов прошёл через нужные руки, сопровождающие были достаточно сильны, чтобы поездка не выглядела беззащитной, но недостаточно подготовлены к настоящей диверсии. Налётчики получили простую задачу: остановить состав, создать шум, собрать ценности для правдоподобия, отвлечь преподавателей и пассажиров, дать человеку в третьем вагоне время поставить устройство.

Дальше бомба должна была сделать своё дело, когда состав продолжит движение. Взрыв в нужном вагоне уничтожил бы тех, кого требовалось уничтожить, а выжившие потом сами заполнили бы газеты криками о бандитском налёте.

Хорошая схема. Недешёвая, правда, но пришлось идти на жертвы, когда не получилось заложить бомбу прямо в депо, так что приходилось рисковать. Но не плевать ли на это самому заказчику? Он заплатил деньги и теперь ждал результата, несмотря на придуманную схему.

Слишком сложная для обычного ограбления и достаточно грязная, чтобы заказчик потом морщился, делая вид, что ничего не знал. Наёмник не любил таких заказчиков. Они хотели результата, но презирали руки, которые его приносили. Впрочем, деньги пахли одинаково, если держать их достаточно далеко от совести.

Проблемы начались, когда какой-то пассажир решил геройствовать. Ранний выстрел сорвал темп. Студенты вышли из оцепенения быстрее, чем должны были. Особенно Читалов и татарин. Грабёж рассыпался. Отход пришлось дать раньше.

Но это ещё можно было пережить. Главное — устройство было на месте. Потом в вагоне началась новая паника. Наёмник сжал бинокль. Испанец.

Вот чего в расчётах не было. Болтливый иностранный студент, которого считали приложением к Читалову. Он полез к механизму. Читалов прикрывал. Остальные выводили пассажиров.

Наёмник тихо выругался.

Он почти хотел, чтобы бомба рванула у них в руках. Не из злобы даже. Просто тогда провал хотя бы превратился бы в успех. Но испанец снял устройство. Нестабильно, судя по осторожности, но снял. Затем Читалов выбросил его из вагона магией воздуха.

Это было красиво и крайне неприятно.

Взрыв в лесу поднял над деревьями бело-оранжевый шар. Ударная волна дошла до склона приглушённым толчком. Птицы взлетели с веток. Один из отходящих людей обернулся, но наёмник жестом приказал ему двигаться дальше.

Вагон остался цел. Читалов остался жив. Более того, теперь все поймут, что налёт был не ограблением.

Наёмник опустил бинокль и несколько секунд смотрел на дым, осознавая, что после такого фейерверка заказчик точно будет недоволен. Уже сейчас можно было представить, сколько нелестных слов посыплется на его голову. Наёмник повернулся к своим:

— Уходим. Разделиться по двое. Мотоциклы бросить у второй точки. Встреча только завтра ночью. Кто попадётся — грабёж, никакой бомбы, никаких имён. Из тюрьмы вытащим.

— А если возьмут менталисты?

— Тогда молись, чтобы успел умереть раньше.

Глава 9

Академия жила тотальным возбуждением, прослеживающимся в каждом коридоре, гудящем как нижегородская ярмарка в самый добрый для торговли день.

У лекарского корпуса толпились студенты. Кто-то хромал, кто-то демонстративно носил повязку, кто-то пересказывал собственное участие в бою так, что к полудню, подозреваю, успел бы лично остановить поезд, обезоружить всех налётчиков и вынести бомбу зубами. Марио, который действительно возился с механизмом, сидел в лекарском крыле с забинтованными пальцами и пользовался внезапной славой так, словно родился для неё. Он уверял двух студенток с лекарского направления, что испанские инженеры не обезвреживают бомбы без комплиментов, кофе и достойного свидетеля. Я же испанцу не мешал: пусть славу возьмёт на меня, так будет ко мне меньше вопросов.

А вокруг шептались, и сколь бы я ни старался преуменьшить своё участие в произошедшем, всё равно молву это никак не останавливало. Сам бы на их месте с большим удовольствием уселся бы в другой вагон, где вокруг меня вертится не так много событий.

В коридоре маготехнического корпуса один второкурсник восторженно рассказывал, что видел через окно, как я отправил бомбу в лес воздушным броском. Второй уточнял, правда ли, что испанец разобрал механизм за двадцать секунд. Третий спросил куда более разумно:

— А почему нас вообще повезли поездом, если сначала собирались цеппелином?

После вопроса разговор стал тише. Вот именно. Почему? Если бы бомба сработала внутри вагона, эти коридорные разговоры звучали бы иначе. Не было бы весёлых преувеличений, героических историй и глупой гордости. Были бы закрытые гробы, письма семьям и заседание Совета, где все делали бы вид, что трагедия стала следствием разбойничьего налёта, а не чьей-то идеально подготовленной ловушки.

К Лебедеву пришлось идти сразу же после осмотра академического лекаря. У меня почти ничего не болело, но пропустить этот шаг было невозможно. И всё же сейчас меня волновало то, что пока я нахожусь внутри этих стен, моё время принадлежит уж точно не мне. А снаружи — семья и производство, на которые нацелены противники, с которыми вступить в сражение не получалось. И чем дольше я не отвечал, тем более резвыми были враги.

Лебедев выслушал меня в кабинете, не перебивая.

Это уже было плохим знаком. Когда он молчал слишком внимательно, значит, заранее понимал, к чему я иду.

— Я хочу вынести вопрос на Совет Академии, — сказал я. — Официально.

— Какой именно вопрос?

— Моё исключение или перевод в особый внешний статус.

Лебедев отложил перо:

— У вас талант выбирать неудачное время для просьб.

— Я не прошу поблажки.

— Вижу. Вы сразу просите невозможного.

— С первого дня мне объясняют, что я не обычный студент. Особый стипендиат, наблюдение Совета, куратор, диагностика, ограничения, протоколы. Прекрасно. Тогда пусть Академия решит, что делать со своей аномалией. Или вы учите меня так, чтобы я мог выполнять обязанности главы рода, или исключаете, чтобы я мог выполнять их без вас.

— Совет глав кафедр не собирают ради одного студента. Это физически невозможно.

— Ради одного студента, может быть, никто и