Девятая стрела Хаоса - Алексей Анатольевич Рудаков

очерчивает дугу около одной из рук, где над трёхпалым манипулятором виден цилиндрический корпус чужого оружия: – По сути, «Кризис», есть модульная платформа, вооружение которой устанавливает сам пилот. Плазма, аналог нашей мульти-мельты, огнемёты, ракетные установки, пулемёты – синекожие, надо отдать им должное, весьма творчески подошли к теме убийства ближних, что, – он делает паузу и внимательно смотрит на нас – курсантов, дремлющих над своими конспектами: – Что лишний раз наглядно демонстрирует ложную сущность их породы. Вдумайтесь! – Резкий окрик лектора заставляет даже самых сонных широко открыть слипающиеся глаза: – Декларируя тезисы так называемого «Всеобщего Добра», или такого же, всеобщего «Блага», сия раса наизобретала горы устройств для смертоубийства! Ложь – налицо! – Его указка торжествующе рубит воздух, уподобляясь мечу: – Запомните, курсанты! Вдолбите в свои тупые головы! Все чужаки – враги! Такова их природа – полная греха лжи. А ложь всегда идёт рука об руку с тьмой Хаоса! Помните об этом! Не лгите, сберегая свои сердца и души от Тьмы! Говорите открыто, чистой правдой посрамляя замыслы иных и разрушая их намерения.

Стоявшие по сторонам от входа Кризисы пошевелились и видение юности пропало, растворившись в поднятой прибывающим аппаратом, пыли.

Эту машину я узнал сразу – пехотный транспорт Тау. Неплохо бронированный корпус, две мощных турбины у кормы, позволявшие ему летать и вместительное чрево, где мог разместиться отряд воинов, числом до дюжины.

Интересно…

Подобно тому незадачливому солдату, чей труп сейчас лежал за моей спиной, опускаюсь на одно колено. Интересно – это они подкрепление пригнали, или…

Или.

В круглом проёме откинувшегося бортового люка появляется закутанная в свободные одежды фигура.

Этериал!

Интересно – это тот самый, что с флагмана речь держал?

Оптика позволяет мне в деталях рассмотреть его бледно синее, плоское и безгубое лицо, но дать утвердительный ответ – тот это чужак, или нет – не могу. Для меня они все на одно лицо.

Фигура, меж тем, сойдя на землю по откинутому люку, подходит к Кризисам и, прижав к груди руки с зажатыми в кулаках какими-то палочками, или жезлами, кланяется.

Ответный жест машин – руки с оружием скрещиваются перед грудью, и Этериал шагает внутрь пристройки, исчезая из вида.

Так.

Здесь мне не пройти. Шлёпнут. Едва я на открытом месте появлюсь. Или нет? Всё же – концепция Добра? Убрать молот за спину, руки на виду держать и вперёд, распевая псалмы о мудрости Его? Метров на двадцать подберусь, а там – прыжок и, сразу, по приземлении, молотом одному – хрясть! Разворот и второму!

Хех.

Геройская картинка прорыва развеяло появление третьего Кризиса, вышедшего откуда-то из-за здания. М-да… Три – не вариант. Да и не будут они мои псалмы слушать. Вот я бы – стал?

Представляю себе картину как ко мне, стоящему на посту, направляется Этериал, громко проповедующий о догматах «Всеобщего Блага». Ага… Проповедничек.

С двух рук, из обоих болт-пистолетов, очередями!

Щёлк!

Смена опустевших магазинов и новые очереди рвут окровавленную кучу тряпья, бывшую только что чужаком. Только так! Ещё и гранату бы закинул – для верности. Ибо нет истины иной, кроме той, что от Него исходит.

М-да. В лоб, с песнопениями – не вариант.

Попробовать другой вход? Не думаю, что там никого нет, да и часового скоро хватятся. А мне, по понятным причинам, в этот момент лучше подальше от тела оказаться.

Вариант один – отступив на несколько шагов разглядываю строение. Ещё несколько шагов назад, короткий разбег, прыжок и турбинка, закреплённая на моей спине, возносит меня на плоскую крышу, откуда открывается прекрасный обзор и на Кризисы, замершие у входа, и не небольшой отряд пехоты Тау, выходящий из-за края стадиона.

Успел! Здесь меня искать только в самом последнем случае будут.

Запись номер МХХР-24-ССВА-035

Здания, построение которых с земли выглядело как узкий лабиринт, при взгляде сверху являли совсем иную картину.

По мере приближения к центру – к стадиону, промежутки меж ними становились всё шире, так что, когда я запрыгнул на крышу крайнего, то от стены стадиона меня отделяло почти полтора десятка метров.

– Ну да ничего, – подбодряя себя, отступаю к дальнему краю крыши для доброго разбега: – Сейчас, ка-ак разбегусь! Как прыгну! Справлюсь! Сам, слышишь? – Поднимаю лицо к утреннему, почти безоблачному небу: – Сам! Без милостей Твоих, раз ты столь капризен!

О том, что меня может ждать там, на крыше, скрытой от меня декоративным бортиком, стараюсь не думать.

Хотя… Зачем врать?

Мои мысли, вступают в жаркий спор, гадая о том, что там может быть.

– Засада? И стоит мне очутиться наверху, как десятки стволов мигом нашинкуют меня своими зарядами?

– Нет… Бред. Были бы там воины – уже бы расстреляли – времени на это у них, пока я по крышам скакал, предостаточно было.

– Там могут быть дроны, – настаивает другая, отливающая металлом мысль: – Тау их во множестве применяют. А что раньше не стреляли – так может им только крышу стадиона охранять сказали. Они же тупые.

– Ага, – немедленно принимается возражать третья, лучащаяся уверенностью: – И тупые и косые. Не попадут – увернёмся!

– Хватит – Прерываю сам себя я, но последняя, самая гадкая мыслишка, успевает ехидно пропищать, скрываясь в глубинах сознания:

– А ты не забыл, а, инквизитор? Голоса в голове – первый признак одержимости?

Не отвечаю, да и глупо это – самому себе отвечать.

Разбег.

Шаг, второй, третий – вот уже и край!

Какая короткая крыша!

Толчок!

Ожившая турбина наполняет меня мелкой дрожью. Она басовито ворчит, и, напрягая все силы, возносит меня по пологой дуге к бордюрчику, ставшим в этот миг олицетворением всех человеческих желаний.

– А, наверное, со стороны, это красиво, – проскальзывает очередная мыслишка: – Раннее утро, чистейшее небо и по нему, оставляя огненный след, несётся сгусток веры в сверкающей броне.

Турбинка смолкает, отработав весь заряд накопителей и я, взлетев над столь желанной крышей, начинаю своё падение.

Крыша пуста – это я успеваю заметить, прежде чем моё тело, подчиняясь законам мироздания, ударяется о чёрную, словно покрытую слоем резины, поверхность.

Короткий отскок и меня закручивает словно на льду. Вот только не бывает лёд таким пружинящим и тёмным.

Остановка.

Сажусь, упираясь руками в покрытие.

– Сверкающий сгусток веры? – Хмыкаю, косясь на пропаханную при падении, посадкой это назвать сложно, борозду.

– Ха! Как по мне, то шлёпнулся я, как… Как мешок картошки, сброшенный с грузовика нерадивым огрином.

Куда идти становится понятно сразу – у стены, метрах в полста от себя, обнаруживаю небольшую будочку. Её дверь не в силах сдержать даже лёгкий пинок, и она немедленно слетает с петель, открывая лестницу, ведущую вниз.

Несколько пролётов и я оказываюсь на небольшой площадке, с которой открывается вид на внутреннюю часть стадиона.

М-да. Я о нескольких сотнях говорил? Тех, кто здесь нашли укрытие?

Забудьте!

Всё внутри заставлено палатками. Непривычная форма – они похожи на толстоногие грибы, окрашенные в яркие, излишне радостные для нынешней ситуации, цвета. И всё это говорит, нет – кричит об их чуждом происхождении.

Меж палаток снуют люди и я, улёгшись на живот, начинаю вести наблюдение.

Вот девочка, играющая со скакалкой – весёлый и непосредственный символ детства. За ней наблюдает женщина средних лет. Её рука висит на перевязи и она, не сводя взгляда с ребёнка, то и дело гладит её целой рукой.

Мужчина в возрасте. Почти старик. Бредёт меж палаток то и дело приникая к кружке-термосу. Пьёт и морщится. Лекарство? Возможно.

Его обгоняет молодой мужчина на костылях. Одна нога поджата и покрыта чем-то белым. Бинты? Что-то в его образе не так, и я прищуриваюсь, заставляя оптику приблизить заинтересовавший меня объект.

Чёрные, спортивного вида, брюки с белыми лампасами в две полосы. Зелёная, оливкового цвета рубаха навыпуск. На рукаве и плечах тёмные пятна. Ранения? И как странно ему прилетело…

Стоп!

Словно пелена спадает с моих глаз, когда я понимаю, во что именно он одет.

Форменная рубашка гвардейца. Самая типовая, повсеместно распространённая и такая неузнаваемая от тёмных пятен на месте споротых шевронов и погон.

Дезертир!

Холодное, полное ярости, пламя вспыхивает во мне, выжигая прочие чувства.

Предатель! Клятвопреступник!

Как мог ты предать? Пусть не Его – тот суд тебя всяко настигнет! Как мог предать ты человечество, вскормившее тебя?!

Покарать! Немедленно и показательно!

Прежде чем подняться, успеваю заметить ещё с десяток таких же, разномастно одетых фигур. Кто-то, как и этот дезертир, имеют лишь рубаху, у других от формы