Помещица - Алёна Цветкова

- Вот и славно, - улыбнулся он. И отстранился. А потом заглянул в мои заплаканные глаза и с улыбкой добавил. - Кстати, я нашел того, кто сможет быть рядом с тобой и позаботиться о тебе, что бы ни случилось.

Я нахмурилась, попой чуя приближение неприятностей. И они не заставили себя ждать.

- Я перекупил контракт с Груней у лечебницы, и она едет с тобой.

- Что?! - ахнула я, чувствуя, как мгновенно высохли слезы. - Нет! Ни за что!

Еще не хватало, чтобы эта мегера отправилась со мной в поместье! Вот кого я там не хотела видеть, так это Груню.

- Это не обсуждается, дочь. - Твердо заявил отец, снова нахмурившись. - Кто-то должен позаботиться о твоем душевном состоянии. И я доверяю только ей.

ГЛАВА 19

Погода в день отъезда оказалась на редкость теплой и снежной. С ночи начал падать первый в этом году снег: крупные снежинки летели с темного неба, затянутого тучами, плавно и медленно. Ветра не было, вообще. Но матушка все равно нервничала, несколько раз умоляла отца отложить наш отъезд. Но он успокаивал ее и говорил, что мы едем не обозом, а по железной дороге, и никакая метель не заставит паровоз сбиться с пути. Но матушка все равно постоянно прикладывала платочек к глазам и всхлипывала.

Багаж, мой и Груни, которая притащила с собой один огромный сундук, похожий на те, что были у меня, и несколько больших узлов, погрузили на две подводы. Для нас матушка наняла карету.

К счастью, на вокзал родители не поехали и попрощались со мной на крыльце нашего дома.

Мать обняла меня и долго не отпускала, отчаянно рыдая и шепча что-то неразборчивое в ухо. То ли давала последние наставления, то ли говорила, как сильно она будет скучать. Но, думаю, в ее шепоте с лихвой было и того и другого. Ее слезы и объятия, заставили всхлипывать и меня. За эти два с хвостиком месяца, несмотря на все наши разногласия, именно матушка давала мне больше всего тепла. И я поняла, я тоже буду скучать по ней, по женщине, которая помогла мне вспомнить, что такое материнская забота и материнские объятия.

Отец был гораздо сдержаннее. Он повторил свои наставления, которые сводились к «веди себя прилично, не позорь семью» и «возвращайся, если будет тяжело одной» и которые он повторял мне на разный лад все семь дней подготовки к отъезду. Но если раньше я чаще всего пропускала эти слова мимо ушей, то сейчас, всхлипывая и вытирая слезы, выступившие на глаза после прощания с матушкой, кивала и клялась сделать все, чтобы отец был мной доволен.

А потом он помог мне залезть в карету, Груня уже сидела там, равнодушно пялясь в темноту. Я думала, буду радоваться, когда уеду. Но когда возница громко свистнул, и карета тронулась, ощутила, что в груди с болью рвутся тонкие струны, привязавшие меня к этой семье. И вроде бы моя жизнь здесь, в этом мире и в этой семье совсем не была безоблачной... Поначалу я, вообще, считала книжными героями. Да и потом разногласий между нами было гораздо больше, чем взаимопонимания. Но тем не менее, я успела привыкнуть к ним. И, наверное, даже полюбить...

Хотя, возможно, это были не совсем мои чувства. Может быть, это были чувства моего тела.

- Вот уж не думала, что вы, Лариса Дмитриевна, будете рыдать, уезжая из дома, - подала голос Груня. - Вы казались мне черствой и не способной на проявление любви...

Она сделала короткую паузу, но прежде, чем я успела ответить, сказав, что не замечала за собой особой холодности, добавила:

- Душевные болезни всегда забирают теплоту в отношениях с близкими. И когда я увидела вас в первый раз, сразу заметила, как равнодушно вы смотрите на свою мать и на отца.

- Я люблю своих родителей, - выпалила я, чувствуя огромное желание вышвырнуть Груню из кареты прямо сейчас. Вот ведь мерзкая старуха!

- Теперь я это вижу, - кивнула она. И снова, сделав короткую паузу, в которую невозможно было вклиниться, произнесла, - вы, конечно, говорите и делаете много странного... Больше, чем любой из пациентов, за которыми я присматривала. Но чем больше я узнаю вас, тем сильнее мне кажется, что тогда я ошиблась... И вы не сумасшедшая... Хотя и очень странная... Не от мира сего...

Она говорила, делая перерывы между фразами. Но я только успевала набрать в грудь воздух, чтобы ответить, и продолжала молчать. И только когда Груня закончила говорить, разгадав мою главную загадку, выпалила:

- Вы ошибаетесь. Я из этого мира!

Старуха насмешливо фыркнула:

- Вот именно об этом я и говорю. Вы очень странная.

- Я странная?! - усмехнулась я, вспомнив, что лучшая защита, это нападение. - А вы? Вы разве не странная?! Думаете, я не замечаю, как вы в разговоре с моим отцом начинаете коверкать слова, будто бы стараетесь быть похожей на остальную прислугу. Хотя в обычное время говорите точно так же, как господа.

- И что здесь странного? - Груня усмехнулась. Но в ее глазах вспыхнуло что-то так похожее на застарелую боль. - Я свое происхождение не скрываю. И все, кому надо, знают почему я не похожа на другую прислугу.

- Я не знаю!

- А вам и не надо, - в этот раз усмешка была искренней. А боль снова спряталась глубоко в душе старухи, исчезнув из глаз без следа.

- Раз вы служите мне, то мне надо, - уперлась я...

Но старуха в ответ только расхохоталась. И когда перестала смеяться, жестко... гораздо жестче, чем она позволяла себе раньше, ответила:

- А я служу не вам, Лариса Дмитриевна. Я служу вашему отцу. Это он платит мне. Он, а не вы.

И ведь не поспоришь. Я сама на ее месте считала бы точно так же. И на месте отца. Всем известно: кто платит, тот и заказывает музыку. Мне же не осталось ничего, кроме как скрипеть зубами от злости и представлять в красках, с каким удовольствием я уволила бы Груню, если бы могла.

Нет. Я поправила себя. Надо думать не так. Надо думать по-другому. О том, с каким удовольствием я уволю эту старуху, когда начну зарабатывать. И это непременно случится.

На вокзал мы приехали немного раньше, до отправления