Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

«Мошкара. Болотный гнус. Летом здесь всё кишит насекомыми. Ты видел сотни таких укусов за свою жизнь. Перестань.»

Я закрыл глаза. Заснул только под утро.

И мне приснился сон. Не запомнил — только ощущение: нити. Много нитей. И кто-то плетёт их в узор, в котором я — центральный элемент.

Утром я узнал, что Силас уезжает.

Священник закончил обряд освящения — теперь он был уверен, что монастырь чист, — и собирался обратно в город. Карета стояла у ворот, лошади фыркали, слуги грузили баулы.

Я вышел во двор — посмотреть. Попрощаться? Нет. Просто… убедиться, что он уезжает.

Силас стоял у кареты. Тот же серый плащ, та же неподвижность, тот же взгляд. Он заметил меня — и кивнул. Просто кивнул. Как старый знакомый, с которым предстоит ещё не один разговор.

Я не ответил. Просто стоял и смотрел, как карета выезжает за ворота и скрывается за поворотом.

И только когда пыль осела на дороге, я понял, что всё это время не дышал.

В скрипторий я вернулся через час.

Сел за конторку. Открыл Псалтырь. Взял перо.

На полях, там, где ещё оставались слабые следы моих зачёркнутых записей о смертях Августина и Павла, я написал одно слово:

«Silentium?»

Тишина?

Я не знал, почему написал именно это. Слово вырвалось из-под пера само, как будто его диктовали.

Может быть, потому что «Silas» и «silentium» — почти одно и то же. Может быть, потому что он принёс с собой тишину — ту особую, звенящую тишину, которая бывает перед грозой. Перед чем-то важным.

Я смотрел на это слово — одно, на поля старого пергамента, — и пытался понять, вопрос это или утверждение.

Оглядываясь назад: я не знал тогда, что Силас приехал в монастырь специально ради меня. Не «заодно», не «по пути» — целенаправленно. Он узнал обо мне за несколько месяцев до этого — через Сеть, через шёпот других Малкавиан, через ту самую «аномалию», которую я представлял собой в ткани реальности. И тот разговор во дворе был не случайной встречей — это было собеседование.

Я прошёл его. Не знаю, насколько хорошо. Но достаточно, чтобы он принял решение.

Какое — я узнал позже. Уже под болотной луной, с его клыками у моего горла.

Но это случилось не сразу. Сначала были подарки.

Жизнь в монастыре вернулась в русло.

Смерти прекратились — так же внезапно, как начались. Никто больше не умирал с улыбкой. Никто не находил странных ранок за ухом. Монахи перестали шептаться о проклятиях и дьяволе. Даже брат Томас, который две недели не спал от страха, снова начал улыбаться за трапезой.

Лука вернулся к своей похлёбке. Настоятель — к своим реестрам. Я — к Псалтыри.

Но что-то изменилось. Не снаружи — внутри меня.

Я стал внимательнее. Острее. Каждый звук в ночи — я прислушивался. Каждая тень в углу — я всматривался. Каждый раз, проходя через монастырский двор, я бросал взгляд на то место у колодца, где стоял Силас.

Глупо? Возможно. Но я больше не мог просто «жить». Я ждал. Чего — не знал.

Продолжения.

Потому что теперь я был почти уверен: тот разговор не был последним.

Так и вышло.

Глава 9. Полынь и сны

Я нашёл её на рассвете.

Ветка полыни лежала на подоконнике — аккуратно, поперёк каменной плиты, будто положенная рукой. Серебристо-зелёные листья, горький запах, несколько мелких жёлтых цветков. Свежая. Срезанная не позже чем вчера.

Первая мысль — сквозняк. Вторая — птица. Третья — кто-то заходил в келью.

Я проверил дверь. Заперта. Засов — тяжёлый дубовый брус — лежал в пазах с моей стороны. Окно — узкое, забранное решёткой из кованого железа: расстояние между прутьями в две ладони, взрослый человек не пролезет. Даже ребёнок не пролезет.

Я взял ветку в руки. Покрутил. Поднёс к лицу.

Полынь. Artemisia absinthium. В народной медицине — от лихорадки, от глистов, от «дурного глаза». Бабки в Нигде вешали её над дверью — от злых духов.

Кто-то оставил мне защиту? Или предупреждение?

Современник во мне откашлялся и сказал: «Ветку занесло ветром. Она застряла между прутьями решётки, а потом упала на подоконник. Рациональное объяснение. Точка.»

Метагеймер ответил коротко: «Ветка лежит поперёк подоконника, перпендикулярно окну. Ветер дует из окна — он бы положил её вдоль. Её положили рукой. Снаружи.»

Я спрятал полынь в солому тюфяка. Не выбросил.

Прошла неделя. Я почти убедил себя, что всё это — случайность. Что Силас был просто странным попутчиком. Что смерти Августина и Павла — просто совпадение. Что полынь занесло ветром.

Почти.

Но по ночам — когда монастырь затихал и только свеча дрожала на сквозняке — я проверял засов дважды. И просыпался от каждого скрипа. И ворочался до рассвета, перебирая в голове вопросы, на которые у меня не было ответов.

«Если я в Мире Тьмы — где вампиры? Где маги? Где оборотни? Восемнадцать лет — и ничего. Маскарад не может быть настолько совершенным.»

«Если я не в Мире Тьмы — откуда эти смерти? Откуда это чувство взгляда? Откуда Силас, который смотрел на меня так, будто знал?»

Я гонял эти мысли по кругу, как белку в колесе. Ответов не было. Только новые вопросы.

Лука заметил моё состояние и, по своему обыкновению, ничего не спросил. Просто стал приносить мне лишнюю краюху хлеба — молча, без комментариев. Забота в X веке выглядела именно так: хлеб и тишина.

Второй подарок появился через десять дней.

Перо. Воронье — длинное, чёрное, с синим отливом. Лежало на том же подоконнике, в той же позиции — поперёк, аккуратно. Как будто тот,