Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

— Ты веришь в проклятия? — спросил он меня на третий день, помешивая своё вечное варево. Кухня была жаркой, и его лицо блестело от пота.

— Нет, — сказал я. — Я верю в причины и следствия.

— А если причина — невидимая?

— Тогда нужен микроскоп. — Я осёкся. Слово «микроскоп» было лишним. Лука не знал, что это. К счастью, он не обратил внимания.

— Брат Павел говорит, что это ты, — тихо сказал Лука.

Я замер.

— Что — я?

— Что ты принёс проклятие. Что до твоего прихода монастырь был тихим. А теперь — смерть.

Я ожидал этого. Рано или поздно чужак становится козлом отпущения — это универсальный закон человеческих сообществ, от первобытного племени до корпоративного офиса. Но ожидать — не значит быть готовым.

— И что ты ему ответил? — спросил я.

— Ничего. — Лука пожал плечами. — Павел — старый дурак. Он и меня не любит. Говорит, что я слишком весёлый для монаха.

Это было правдой. Лука был слишком весёлым для монаха. Слишком живым.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что ничего не ответил.

Он улыбнулся — широко, открыто, и на секунду я забыл, что нахожусь в X веке.

Через два дня настоятель позвал меня к себе.

— Ты разбираешься в телесных недугах, — сказал он без предисловий. Мы сидели в его келье — тесной, заваленной свитками, с распятием над столом и запахом старого пота. — Брат Кадмон хвалил твои познания.

— Я не врач, — осторожно сказал я. — Просто… кое-что знаю.

— Достаточно, — он пропустил мою оговорку мимо ушей. — Я хочу, чтобы ты осмотрел тело. Братья напуганы. Одни говорят о дьяволе, другие — о чуме. Если это чума — мы должны знать. Если нет — я должен сказать им что-то определённое.

— Тело уже похоронено.

— Нет. — Настоятель покачал головой. — Я велел оставить его в подвале. До выяснения.

Меня передёрнуло. Средневековая предусмотрительность: не хоронить, пока не убедишься, что человек действительно мёртв. Или — пока не выяснишь, от чего он умер.

— Хорошо, — сказал я. — Дайте мне час.

Подвал под церковью был холодным, как склеп. Потому что он и был склепом — здесь хоронили настоятелей прошлых лет, и их надгробные плиты уходили вдоль стен в темноту. Единственная свеча бросала дрожащий свет на каменный пол и на деревянный стол, где лежал Августин.

Я остался один. Настоятель предлагал прислать брата Кадмона в помощь, но я отказался — мне не нужны были свидетели моего метода. Не потому что метод был магическим — он был просто странным для X века.

«Осмотр тела, — думал я. — Как в учебнике по криминалистике. Ну, почти. Осмотри кожу. Слизистые. Ногтевые ложа. Лимфоузлы. Ищи признаки. Что-то же должно быть.»

Кожа Августина была серой — обычное трупное изменение. Никакой сыпи. Никаких язв. Губы синеватые — гипоксия, остановка дыхания. Зрачки расширены, но это тоже норма.

Я осмотрел руки. Пальцы писца — с мозолью от пера на среднем, чуть искривлённые от многолетней работы. Ногти чистые, без признаков кровоизлияний. Никаких следов борьбы.

Шея. Я повернул голову Августина — осторожно, потому что трупное окоченение уже наступило, и мышцы сопротивлялись. Осмотрел переднюю поверхность. Никаких странгуляционных борозд. Никаких синяков. Пульсовые точки — без повреждений.

Лёгкие. Я прослушал грудную клетку — точнее, попытался. Без стетоскопа, без рентгена, без всего, что делало медицину медициной, я просто прижимал ухо к холодной коже и слушал тишину внутри.

Сердце. Здоровое. По крайней мере, без шумов — насколько я мог судить, прижимая ухо к груди мертвеца в подвале X века.

«Если бы у меня был анализ крови, — подумал я. — Если бы у меня был микроскоп. Если бы у меня был хоть один инструмент из моего времени. Я бы нашёл. А так — я слепой, ищущий чёрную кошку в тёмной комнате. Которая, возможно, существует только в моём воображении.»

Я выпрямился. Размял затёкшую спину. Ничего. Августин был здоровым человеком, который внезапно умер с улыбкой.

Здоровая внезапная смерть с улыбкой.

Так не бывает.

Современник во мне пробормотал что-то про эмболию, про аритмию, про редкие патологии, которые убивают без внешних признаков. Метагеймер — молчал. Но где-то глубоко, на том уровне, куда ещё не дотягивалась логика, начало формироваться сомнение.

Я накрыл тело простынёй и вышел из подвала.

Настоятель выслушал мой отчёт с каменным лицом.

— Значит, не чума.

— Нет. По крайней мере, не известная мне.

— И не яд.

— Если и яд — то такой, которого я не знаю. — Я помедлил. — Это… необычная смерть. У него не было причин умирать.

— Кроме воли Божьей.

— Кроме неё.

Настоятель долго смотрел на меня. Потом кивнул — скорее себе, чем мне.

— Брат Павел говорит, что это ты принёс беду, — сказал он, и я внутренне напрягся. — Но я не дурак. Ты — странный, да. Но от странности не умирают.

— Спасибо, — сказал я сухо.

— Это не комплимент. — Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Просто наблюдение.

Я вышел. На душе было муторно.

Вторая смерть наступила через две недели.

Брат Павел — тот самый, который обвинял меня, — был найден в своей келье. Он сидел за столом, перед раскрытой Библией, и на его лице застыла та же улыбка. Та самая. Словно срисованная с Августина.

Я увидел его, когда зашёл в келью по просьбе настоятеля. На этот раз меня позвали сразу — моя репутация «знахаря» окончательно закрепилась.

Павел сидел, откинувшись на спинку стула. Голова чуть склонена набок. Глаза открыты, но уже остекленели. А губы — растянуты в той странной, блаженной полуулыбке, будто смерть рассказала ему лучшую в мире шутку.

На столе перед ним — Евангелие от Иоанна. «In principio erat Verbum…» В