Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

Я вздохнул. Название моей родной деревни — в оригинале «Новег» или что-то вроде того — было настолько невзрачным, что я давно переводил его для себя именно так. Нигде. Но объяснять это стражнику не имело смысла.

— Деревня на северо-западе. Три дня пешком через лес.

— А-а, — он потерял интерес. — Монастырь открыт. Скажешь брату-привратнику — брату Мартину. Работу дадут, если руки не из задницы.

Я прошёл через ворота.

Город — назовём его так из вежливости — открылся мне не панорамой, а лабиринтом. Улицы не были спланированы; они были протоптаны. Люди ходили там, где удобно, а дома строились там, где осталось место. Результатом была геометрия, которую я бы назвал «пьяный органицизм» — кривые проулки, внезапные тупики, площади неправильной формы. Канализации не было. Вместо неё — канавы вдоль домов, по которым текло нечто, что я старался не идентифицировать.

Но люди жили. Торговали. Смеялись. Ругались. Женщина продавала яйца с лотка; мужчина тащил связку кур; ребёнок бежал с корзиной, полной то ли репы, то ли чего-то похожего на репу. Кузнец бил молотом по наковальне — звон разносился на пол-улицы. Из таверны пахло элем и жареным мясом.

Жизнь. Грязная, шумная, дурно пахнущая — но жизнь.

Не знаю, чего я ожидал. Может быть — самую малость, в самой глубине души, — что в городе магия проявит себя? Что здесь, среди множества людей, я наконец замечу след сверхъестественного? Что башня монастыря засветится рунами, или из теней выскользнет фигура в плаще?

Ничего. Обычный средневековый город. Обычные люди. Обычная грязь.

Современник во мне вздохнул с облегчением. Метагеймер — промолчал. Ему было нечего проверять.

Монастырь Святого Колумбы стоял на холме — единственном холме в округе. Каменная громада, вросшая в землю, как старый зуб в челюсть. Толстые стены, узкие окна, тяжёлые дубовые ворота. Архитектура, говорившая: «мы строили это не для красоты, а чтобы пересидеть осаду, голод и чуму».

Брат-привратник — тот самый Мартин — оказался круглолицым мужчиной лет сорока, с тонзурой, которая на его макушке смотрелась как проплешина на колене. Он выслушал меня, кивнул и повёл внутрь, попутно расспрашивая — негромко, спокойно, без того подозрения, которое я привык видеть в глазах односельчан.

— Пишешь? — спросил он.

— Да.

— Латынь?

— Да.

Он остановился и посмотрел на меня. Впервые — с интересом.

— Сейчас проверим.

Мы пришли в скрипторий — длинную комнату с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен стояли конторки — наклонные столы для письма, — а на полках лежали книги. Настоящие книги. В кожаных переплётах, с металлическими застёжками, толстые и пахнущие пергаментом и временем. Я невольно замедлил шаг.

Книги. Мои первые книги за восемнадцать лет.

На бересте много не напишешь. А здесь — Псалтырь, Евангелие, жития святых, какие-то хозяйственные книги… Я провёл пальцем по корешку. Шершавая кожа. Холодная. Настоящая.

Брат Мартин положил передо мной лист пергамента — не целый, обрезок, — и подвинул чернильницу.

— Пиши: «Beatus vir qui non abiit in consilio impiorum…»

Первый псалом. Я обмакнул перо — гусиное, плохо очиненное, но вполне рабочее — и начал писать.

Почерк у меня был… скажем так, не каллиграфический. В прошлой жизни я не писал от руки почти ничего, кроме паролей на стикерах. Но латинский алфавит я знал, и знал, как строить буквы. Этого хватило.

Брат Мартин взял лист, посмотрел. Поднёс к свету. Повернул. Снова посмотрел.

— Пишешь как варвар, — сказал он наконец. — Но буквы знаешь. И слова правильные. Склада не хватает — рука не поставлена. Но это можно исправить. Будешь переписывать по образцу — Псалтырь. Жалованье: миска похлёбки утром и вечером, койка в общей келье, одна свеча на три дня.

Я кивнул.

В прошлой жизни я зарабатывал шестьдесят тысяч долларов в год как системный аналитик. Теперь моя зарплата — миска похлёбки и одна треть свечи.

Прогресс, мать его.

Первая неделя была самой трудной.

Не физически — физически я был крепким восемнадцатилетним парнем, закалённым крестьянским трудом. Психологически. Я должен был не просто работать — я должен был вписаться. Перестать быть чудаком, знахарем, странным. Стать просто одним из братьев. Ну, или хотя бы одним из послушников.

Это требовало постоянного самоконтроля.

«Не говори о микробах. Не говори о бактериях. Не говори о том, что Земля круглая. Не говори о том, что солнце не вращается вокруг Земли. Не используй арабские цифры — здесь их не знают. Не упоминай Америку. Не упоминай Китай — ты не должен знать, что он существует. Не цитируй Монти Пайтон. Тем более не цитируй "Звёздные войны".»

Каждое слово — через фильтр. Каждая фраза — проверка на совместимость с X веком.

Я жил в режиме перманентного «Теста Тьюринга для Средневековья» — и это выматывало сильнее, чем работа в поле.

Но я справлялся.

Переписка Псалтыри оказалась медитативным занятием. Рука привыкала к перу; глаз привыкал к минускулу; мозг привыкал к ритму. Образец за образцом, строка за строкой. Beatus vir. Domine, ne in furore. Miserere mei, Deus. Слова, которые я помнил смутно — как музыку, которую слышал в детстве, — теперь обретали плоть под моей рукой.

Через неделю брат Мартин сказал, что у меня «почти прилично получается». Это была высшая похвала, которую он мог выдавить.

Монахи делились на три категории.

Первая — старые. Те, кто были здесь всегда и будут здесь всегда. Брат Августин, сухой как щепка, с тихим голосом и безупречным минускулом; он работал молча, часами, и от него исходило странное, умиротворяющее спокойствие. Брат Павел — его полная противоположность: краснолицый, громогласный, ненавидевший всё новое, включая меня. Брат-келарь, ведавший припасами, — безымянный в моей памяти, но запомнившийся тем, что считал всё на римских цифрах и постоянно ошибался.

Вторая — молодые послушники. Мои ровесники, пришедшие сюда по разным причинам: кто — от бедности, кто — от набожности, кто — потому что третьему сыну лорда