Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

не светило наследство. Они держались стайкой и смотрели на меня с любопытством, смешанным с настороженностью. Я был чужаком — не из их деревень, не из их мира.

Третья — брат Лука. Он заслуживает отдельного упоминания.

Лука был поваром. Не писцом, не богословом — просто поваром. Здоровенный детина лет двадцати пяти, с руками-лопатами и улыбкой, которая делала его лицо на удивление детским. Готовил он отвратительно — монастырская похлёбка была его коронным блюдом, и она была ужасна, — но при этом он был единственным человеком в этом месте, кто не пытался выяснить, «что я такое».

Он просто принял меня.

— Ты смешной, — сказал он на третий день, когда я помогал ему на кухне (дополнительная работа в обмен на дополнительную миску). — Говоришь как учёный, а работаешь как крестьянин. Откуда ты такой?

— Издалека.

— Ясно. — Он помешал варево. — Ну, издалека так издалека. Главное, что руки не из задницы.

Это было… неожиданно. За восемнадцать лет у меня не было друга — если не считать Брата, который был скорее обязанностью, чем другом, и уж точно не был человеком, с которым можно поговорить. А Лука — он просто был рядом. Молчал, когда я хотел молчать. Болтал, когда я мог слушать. И никогда — ни разу — не смотрел на меня как на «странного».

Я не мог ответить ему полной честностью. Не мог рассказать о реинкарнации, о XXI веке, о будущем. Но я мог быть благодарным. И я был.

* * *

На второй неделе случилось небольшое, но важное событие.

Брат-келарь, подсчитывая запасы зерна, в очередной раз запутался в римских цифрах. У него выходило, что зерна должно хватить на три месяца, хотя по факту его оставалось на месяц. Я наблюдал за этим мучением минут десять, а потом не выдержал.

— Можно я попробую по-другому?

Он уставился на меня.

— Что значит «по-другому»?

Я взял уголёк и нарисовал на доске таблицу. Колонка «приход», колонка «расход», колонка «остаток». В каждой колонке — не римские цифры, а арабские. 1, 2, 3… То есть, строго говоря, индийские, но здесь об этом не знали. Я записал числа быстро, столбиком вычел расход из прихода и подвёл итог.

Брат-келарь смотрел на таблицу минуту. Потом ещё минуту. Потом перевёл взгляд на меня.

— Что это за знаки?

— Цифры, — сказал я. — Их придумали… — я осёкся. «Арабы» было бы неправильным ответом — слишком далеко, слишком подозрительно. — …учёные люди в жарких странах. С ними считать быстрее.

— Быстрее, — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Быстрее, чем XLIV минус XXVII?

— Гораздо быстрее.

Он хмыкнул. На следующий день таблица в кладовой была переписана арабскими цифрами. Через неделю ими пользовались все, кто имел дело с учётом. Монахи, может, и не любили новшеств, но точный подсчёт зерна они любили больше.

Это был мой первый вклад в монастырь — помимо переписки Псалтыри. И я чувствовал странную, почти забытую гордость.

Прокачка Academics: +5 XP. Шучу. Никаких очков опыта. Только молчаливое уважение брата-келаря и на одну ошибку меньше в учёте зерна. Но по меркам X века — неплохо.

* * *

На третьей неделе я попал в больницу.

Не как пациент — как помощник. В монастыре была небольшая больница, куда приносили больных из поселения, и брат-лекарь — сутулый старик по имени брат Кадмон — обнаружил во мне неожиданные познания в медицине.

Случилось это так. Принесли ребёнка с лихорадкой — мальчик лет пяти, горел, метался, мать плакала. Брат Кадмон поставил диагноз: «воля Божья», и начал молиться.

Я стоял рядом и кусал губу.

— Кора ивы, — сказал я тихо.

Брат Кадмон повернулся.

— Что?

— Кора ивы. Отвар. Снижает жар. — Я помедлил. — Мне мать рассказывала. Травница.

Это была ложь — моя мать не была травницей, а мои знания о салициловой кислоте имели источником курс органической химии, прослушанный в прошлой жизни. Но ссылаться на «мою прошлую жизнь» было рискованно.

Брат Кадмон нахмурился. Потом пожал плечами.

— Хуже не будет.

Хуже не стало. Через день ребёнок выздоровел — возможно, сам по себе, возможно, благодаря отвару. Но брат Кадмон запомнил. И с тех пор, когда приносили больного, он иногда обращался ко мне: «Что там твоя мать-травница говорила?»

Я рассказывал. Не всё, что знал, — мои знания о микробиологии и антибиотиках были здесь бесполезны и опасны. Но базовые вещи: отвар коры ивы от жара, мёд на раны (слабый антисептик), чистая вода вместо грязной (профилактика инфекций), изоляция больных (карантин). Элементарные вещи, которые любой человек XXI века знает со школы, — но которые здесь были откровением.

Это не была магия. Это не была Дисциплина. Это были просто знания.

Но понемногу, незаметно, они работали.

Прокачка Medicine: +10 XP. Ладно, ладно. Просто меньше людей умирает от того, от чего умирать не обязательно. Хотя это, если подумать, больше, чем любые очки опыта.

* * *

На исходе первого месяца я впервые увидел смерть.

Не смерть вообще — смерть вообще я видел и раньше: старики в деревне умирали, младенцы умирали, однажды волки задрали соседскую корову. Но то была смерть естественная, смерть-как-часть-жизни.

А это была казнь.

На рыночной площади соорудили виселицу — две балки на столбах, перекладина, верёвка. Вора поймали в соседней деревне: украл мешок зерна у купца. Доказательства были неопровержимы — мешок нашли у него в доме. Семья голодала. Это не считалось смягчающим обстоятельством.

Я пошёл посмотреть. Не из любопытства — из потребности понять. Понять этот мир. Понять, как здесь работают правила. Понять, во что я ввязался.

Это была ошибка.

Приговорённого вывели на площадь. Молодой парень — может, на пару лет старше меня. Грязный, избитый, в разодранной рубахе. Он шёл, спотыкаясь, и двое стражников держали его под руки — не столько чтобы не убежал, сколько чтобы не упал.

Капеллан — не из нашего монастыря, какой-то приезжий — читал отходную молитву. Его