Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

Его обнаружил брат Павел. Августин сидел за своей конторкой в скриптории — в той же позе, в какой работал всегда, — но перо выпало из пальцев, а голова склонилась набок. Псалтырь перед ним был раскрыт на сорок девятом псалме. «Deus deorum Dominus locutus est…»

Бог богов, Господь, заговорил.

Но Августин уже не слушал.

Меня позвали, потому что за последние недели я приобрёл репутацию человека, который «разбирается в телесных недугах». Я вошёл в скрипторий, ещё не зная, что увижу.

Августин был мёртв — это было ясно с первого взгляда. Кожа серая, губы синие, глаза открыты. Но не это остановило меня на пороге.

Он улыбался.

Мёртвый человек, сидящий за столом в скриптории, с пером, выпавшим из руки, — и с улыбкой на лице. Спокойной, почти блаженной. Как будто в момент смерти он увидел что-то прекрасное. Или что-то, что заставило его забыть о страхе.

Я подошёл ближе. Осмотрел тело — насколько позволили познания. Ядов не было — по крайней мере, известных мне. Следов насилия — ни синяков, ни ран. Кровь не текла. Сердце просто остановилось.

Человек перестал жить — и улыбнулся напоследок.

— Сердце, — сказал брат Кадмон, стоявший рядом. — Бывает. Он был стар.

Августину было, может, пятьдесят пять. По меркам X века — да, стар. По меркам XXI века — средний возраст, ещё жить и жить.

Но не в этом мире. Не сейчас.

Я закрыл ему глаза. Опустил веки — осторожно, как делал когда-то матери, когда боялся, что она уже не проснётся. Кожа была холодной. Холоднее, чем должна быть у человека, умершего несколько часов назад? Я не был уверен. Я не был врачом. Я просто был парнем, который знал о салициловой кислоте.

Монахи шептались. «Проклятие», — сказал кто-то. «Знак», — сказал другой. Брат Павел мрачно молчал и смотрел на меня с выражением, которое мне не понравилось, — как будто я имел к этому какое-то отношение.

Я не имел. По крайней мере, я так думал.

Августина похоронили за монастырской стеной. Капеллан прочёл молитву. Земля была влажной и пахла весной.

Я стоял у края могилы и думал о том, что завтра снова сяду за конторку. Рядом с той, за которой сидел Августин. На которой ещё, наверное, остались капли чернил с его последнего пера.

Жизнь продолжалась.

Так мне тогда казалось.

Я не помню, чтобы я тогда заметил две крошечные ранки за его ухом. Они были — я уверен, что они были, — но мой мозг, ещё не готовый принять реальность, просто стёр их. Как шум. Как помеху. Как глюк в матрице, на который не обращаешь внимания.

Но подсознание — оно заметило. И записало. Оно всегда записывает.

Глава 7. Хлеб и тишина

Меня разбудил запах ладана — густой, сладкий, неправильный в этот час.

Обычно ладан жгли только во время служб: утреня, вечерня, праздники. Но сейчас был не праздник, а ладан плыл по коридору, просачивался под дверь кельи, заполнял воздух. Пахло похоронами. Я сел на койке, и холодный пол обжёг босые ступни.

Во дворе уже собралась вся братия.

Тело Августина выносили из скриптория. Четыре монаха несли его на досках — грубо сколоченных, со следами опилок, явно взятых из кладовой плотника. Августин лежал на спине, руки сложены на груди, и даже сквозь простыню, которой его прикрыли, проступали очертания его последней улыбки.

Я подошёл ближе — не для того чтобы почтить память, а по привычке, по профессиональному рефлексу системного аналитика: осмотреть вводные данные.

Лицо мертвеца было спокойным. Нет — больше чем спокойным. Счастливым. Губы разошлись в полуулыбке, глаза полуприкрыты, брови чуть приподняты — то выражение, которое бывает у человека, увидевшего во сне что-то невероятно хорошее. Как будто смерть пришла к нему не с косой, а с подарком.

Настоятель — брат Эдмунд, сухой старик с лицом, напоминавшим печёное яблоко, — читал отходную. Голос у него был монотонный, как жужжание шмеля, и слова сливались в сплошной гул. Монахи стояли полукругом, склонив головы. Кто-то всхлипывал. Кто-то крестился. Кто-то шептал.

— Это дьявол, — услышал я слева. Брат Томас, молодой послушник с вечно испуганными глазами. — Дьявол забрал его душу, пока он работал.

— Нет, — ответил другой голос, постарше. — Это благословение. Господь призвал его в радости. Ты видел его лицо? Он улыбается. Кто умирает с улыбкой?

Никто. Вот в чём дело. Никто не умирает с такой улыбкой.

Я смотрел на лицо Августина и чувствовал зуд где-то в основании черепа — тот самый зуд, который в прошлой жизни возникал, когда код не компилировался, а ошибка была не в синтаксисе, а в логике. Где-то, на уровне чутья, которое я ещё не научился слушать, что-то было не так.

Но я отогнал эту мысль. Похороны — не место для системного анализа.

Августина похоронили за монастырской стеной, в той части кладбища, куда складывали самых благочестивых — поближе к алтарной стене, подальше от свинарника. Земля пахла весной, влажная и жирная, и комья глухо ударялись о крышку гроба.

Я бросил горсть земли. Подумал: «Ещё вчера мы работали за соседними конторками. Сегодня он в яме. А я — стою и думаю, нормально ли то, что я ничего не чувствую.»

Мне было восемнадцать. Я прожил в этом мире почти два десятилетия. И я до сих пор не научился скорбеть так, как скорбят здешние люди — всем телом, с плачем, с причитаниями, с разрыванием одежд. Моя скорбь была тихой, аналитической, почти клинической. Это беспокоило меня больше, чем сама смерть.

Прокачка Empathy: fail. У меня по-прежнему стоит какой-то баг в обработке эмоций. Или это не баг — это feature. Способность дистанцироваться, которая через несколько месяцев спасёт мне рассудок. А может, и нет.

После похорон жизнь попыталась вернуться в русло. Но что-то сдвинулось.

Монахи стали тише. Молитвы — дольше. В трапезной меньше разговаривали, а больше оглядывались через