Мир Тьмы 1: Первая кровь (First Blood) - Shin Mao Ren

Парень плакал. Беззвучно. По лицу текли слёзы, смешиваясь с грязью. Он смотрел на толпу — не в поисках сочувствия (сочувствия не было), а просто… смотрел. Как будто пытался запомнить лица людей, которые пришли посмотреть на его смерть.

Ему надели петлю.

Телега — на которой он стоял — дёрнулась и отъехала. Тело упало. Верёвка натянулась. Раздался хруст.

Не как в кино — в кино вешают тихо. В реальности, когда ломается шея, звук слышен. И он остаётся с тобой.

Звук.

Парень дёрнулся несколько раз — рефлексы, — и затих. Тело медленно вращалось на верёвке. Толпа начала расходиться. Женщина рядом со мной сказала: «Поделом вору», и пошла покупать яйца.

Человек умер у меня на глазах. Реальный человек. За мешок зерна. И это было нормально.

Меня затошнило. Я отошёл за угол и меня вырвало — в канаву, которая и так была полна нечистот. Символично, наверное.

Всю обратную дорогу до монастыря я молчал. Лука, увидев моё лицо, ничего не спросил — просто налил мне миску похлёбки и сел рядом.

Мы ели молча.

Это была, наверное, лучшая реакция, которую он мог выбрать.

Мысленная заметка: если бы здесь была система морали, я бы потерял очки Humanity за пассивное наблюдение. Но системы нет. И очков нет. И Humanity — это просто слово. Или нет?

Ночью я не мог уснуть.

Лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок — тёмные балки, паутина в углах, — и думал. Не о казни — о казни думать было слишком больно. О себе. О том, что я здесь делаю. О том, правильно ли это. Не в моральном смысле — в практическом.

Уйти? Куда? В любой другой город — та же грязь, та же жестокость, та же бессмысленная смерть за мешок зерна. Вернуться в Нигде? Это было бы признанием поражения. Я не мог туда вернуться.

Значит, оставаться. Значит, строить жизнь здесь. Значит, использовать свои знания — те немногие, что применимы, — чтобы сделать эту жизнь чуть более сносной. Не изменить мир — я не настолько наивен. Просто… выжить. И, может быть, помочь выжить ещё кому-нибудь.

Я сел на койке.

Спать всё равно не получалось. Накинул рубаху и пошёл в скрипторий.

Скрипторий ночью был другим.

Днём он был рабочим местом — со скрипом перьев, с бормотанием писцов, с запахом чернил и пота. Ночью он был храмом тишины. Свечи не горели; только луна бросала через высокие окна бледные прямоугольники света на каменный пол. Книги на полках молчали — сотни лет человеческой мысли, запертые в кожаных переплётах.

Я сел за свою конторку. Зажёг огарок свечи — тот самый, один на три дня, — и раскрыл Псалтырь. Не для работы. Просто чтобы посмотреть. Провести пальцем по строчкам. Почувствовать текстуру пергамента.

И в этот момент я его ощутил.

Взгляд.

Слабый, едва уловимый — как тёплое пятно на затылке. Как будто кто-то стоял позади меня и смотрел. Без звука, без дыхания, без движения — просто смотрел.

Я замер.

Медленно — очень медленно — обернулся.

Никого.

Скрипторий был пуст. Лунный свет лежал на полу ровными квадратами. Тени в углах были просто тенями. Дверь была закрыта. Ни сквозняка, ни мыши, ни скрипа половиц.

Тишина. Полная, абсолютная, плотная тишина.

Я выдохнул. Заставил себя рассмеяться — негромко, но достаточно, чтобы нарушить эту тишину.

— Паранойя, — сказал я вслух.

Сам факт того, что я говорю вслух с самим собой в пустом скриптории, не добавлял мне душевного здоровья. Но это помогало.

Я был в чужом городе. В чужом времени. Среди чужих людей. Я только что видел казнь. Я не спал вторые сутки. У меня не было друзей, не было защиты, не было плана на случай, если что-то пойдёт не так.

Конечно, я параноик. Это нормально. Это даже рационально.

Я затушил свечу. Вернулся в келью. Лёг.

Сон не шёл ещё долго. Но на этот раз — по другой причине. Я не мог отделаться от мысли, что этот «взгляд» был мне знаком. Что я уже чувствовал что-то подобное. На лесной дороге. По пути с ярмарки.

Тогда, как и сейчас, я обернулся — и никого не увидел.

Совпадение?

Разумеется. А что ещё?

Я закрыл глаза.

Где-то в темноте за окном ухнула сова. Скрипнула половица — старая, рассохшаяся. Где-то далеко, на границе слышимости, ветер тронул кроны деревьев.

Тишина. Город спал.

И вместе с ним засыпал я — восемнадцатилетний мальчишка из Нигде, затерянный в X веке, без магии и без меча. С одной серебряной монетой на шее.

Оглядываясь назад: я часто вспоминаю тот вечер в скриптории. Я сидел при свече, окружённый стопками пергамента, и после казни, после тошноты, после долгих часов без сна — я чувствовал почти счастье. У меня была работа. У меня был угол. У меня была миска похлёбки. Это было жалкое существование по меркам XXI века — но по меркам X века я был в порядке. И впервые за восемнадцать лет во мне теплилась надежда. Надежда, что я справлюсь. Что я построю жизнь в этом грязном, жестоком, но — моём — мире.

Я не знал тогда, что за мной действительно наблюдают. Что я прошёл первый тест — и провалил его. Что никакой «спокойной жизни в монастыре» не было в меню.

Но это я понял позже.

Прошёл ещё месяц. Зима уступила весне — грязь сменилась слякотью, слякоть — зелёной травой. В монастыре кипела работа: посевы, ремонт крыши, Пасха. Я освоился настолько, что иногда забывал о своём происхождении — просто работал, ел, спал, разговаривал с Лукой.

Именно в такой обычный день — солнечный, тёплый, пахнущий свежей травой, — брат Августин был найден мёртвым.