"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Чуть левее другой плакат: «Молчание — золото. Болтун — находка для врага».

Крупные буквы, чёрные силуэты, строгое напоминание для всех, кто выходит на площадь.

Сзади вдруг раздался новый голос — тихий, но без тени страха:

— Вы, товарищ, не местный?

Он обернулся. Мужчина лет пятидесяти, лицо сухое, серое, морщины в уголках глаз и по щекам, пальто застёгнуто до самого горла, меховая шапка сдвинута на лоб. Смотрел в упор, ни улыбки, ни угрозы.

— Не похожи вы на наших. Слишком смотрите. Слишком долго.

— Я недавно прибыл. Из… — Демьян замялся, губы слиплись. — Из Москвы.

— Из Москвы? — в голосе чуть скользнула усмешка. — Из Москвы к нам не ездят просто так. Сюда только по направлению.

— Я по линии Минздрава. Вирусолог, — произнёс быстро, глядя прямо.

— Вирусолог, — мужчина повторил, смакуя слово, будто оно кисло во рту. — Ага. Только вы это вслух не рассказывайте. Слово «вирус» тут никому не нравится.

— Почему? — осторожно спросил Демьян.

— Потому что если вирус есть — значит, кто-то виноват, что он появился. А виновных у нас долго не ищут, — ответил тот негромко, даже не смотря в его сторону.

— Вы хотите сказать, что…

— Я ничего не хочу сказать, — перебил мужчина, взгляд стал жёстче. — Я просто намекаю: тут лучше держать язык за зубами. Даже мысленно.

— А вы? Почему говорите вы?

— Потому что я умру от язвы раньше, чем меня успеют посадить, — губы дёрнулись в усмешке. — А вы молодой. Вам жить надо.

— Жить как? — Демьян спросил почти шёпотом.

Мужчина прищурился, лицо стало совсем непроницаемым.

— Как все. Сутки — и к следующей смене. Без вопросов. Без взглядов. Без мыслей.

— А если я не смогу?

— Тогда… — мужчина задержал дыхание, моргнул — будто выбирал, сказать или не сказать. — Тогда вы очень быстро научитесь. Или очень быстро исчезнете.

Демьян не ответил. Стоял, чувствуя, как слова чужого человека будто намертво прилипли к коже.

Он смотрел, как люди исчезают в тумане, уходят один за другим: одинаковые пальто, одинаковые лица, одинаковая бесшумная походка. Каждое движение — в такт порядку, каждый шаг будто заранее просчитан.

«Этот город живёт страхом. Здесь не притворяются. Здесь просто… боятся. Всё время. Даже дети», — мелькнуло внутри, и стало невыносимо холодно.

Он не чувствовал ног, только чужой асфальт под подошвами. Воздух казался острым, резал горло, будто ножом. Над головой шелестел флаг — тяжелый, влажный, как стальная пила.

Газеты в руках заскрипели, когда он сжал их до хруста.

И вдруг понял:

«Я не из них. Я — чужой. И они это уже поняли».

Он свернул в боковую улочку — наугад, лишь бы уйти с этой площади, с этого выжженного открытого пространства, где взглядов всегда в три раза больше, чем людей. Здесь было другое — узкий проход между бараками, серые облупленные стены, мокрый асфальт с пятнами льда, застывшие лужи, тёмные следы от угля, запах сырого дерева, угольная пыль, где‑то в глубине — табачный дым.

Свет фонаря не мог пробиться сквозь туман — лишь слабо рассеивался, окрашивая всё в призрачные, бледные тона, как на старом рентгеновском снимке.

Он шагал дальше, будто по коридору между двумя мирами — тем, который остался там, и этим, где никто не знает, что ты был когда‑то живым.

— Эй. Э-эй, подожди, доктор.

Демьян вздрогнул, инстинктивно прижал к груди газеты. Из‑за угла вышел коренастый мужчина в потёртом ватнике и синих, грязных штанах. В руках — тяжёлая брезентовая сумка, пальцы потрескались, ногти чёрные. Под глазами — мешки, шапка надвинута на лоб, волосы, влажные от пота, выбились на виски. Рукава в бурых разводах, пахло табаком, тряпками и какой‑то затхлой медициной.

— Ты ж из больницы, да? — подошёл близко, чуть прищурился. — Новый?

— Да, — коротко.

— Геннадий. Санитар. Я тебя ещё утром не видел, значит, точно с ночи прилетел, — он оглянулся через плечо, понизил голос, — где поселили?

— Не знаю. Пока нигде. Я просто… — выдохнул, осмотрелся — переулок был пуст, только слабый свет фонаря, туман. — Хотел пройтись.

— Проходись тише, — Геннадий кивнул, облокотился на стену. — Тут за каждым шагом следят, ты чего, не центр мира тут. Даже стенки слушают, понял?

— В смысле?

— В прямом, — он сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой, оранжевый свет качнулся по его лицу — кривые зубы, кожа в трещинах. — Тут, если не спросил — значит, не знает. Если не сказал — значит, жив. Всё просто.

— Но это же…

— Ну вот! Вот! — перебил Геннадий, замахал рукой. — Это ты зря. Началось. Ты «это же» оставь. Я тебе сразу говорю: если будешь «это же» и «а почему» — в первый месяц и влетишь. Тут так.

— Но я даже не понимаю, где я. Кто все эти… Почему не смотрят в глаза?

— Да потому что знают, как бывает, если посмотрел не туда. Был тут лейтенант, просто спросил, почему двери в санчасть заклеены газетами — через три дня «командировка». Далеко. С концами.

— Это что, система?

— А ты думал, санаторий? Тут городок под спецотделом. Спецотдел — как тень. Он не говорит, не появляется, но если задел — тебя нет.

— Это же… — осёкся.

— Вот! — Геннадий щёлкнул пальцами. — Опять ты со своими «это же». А ты знаешь, сколько людей с «это же» потом письма домой не писали? И никто не спрашивает.

— Но так же нельзя…

— Не надо «нельзя». Тут всё можно. Только тебе — нельзя. А им — можно.

— Ты сейчас врёшь или это правда?

— А тебе разница? Проверять будешь? Кому-нибудь расскажешь?

— Нет.

— Ну и правильно. Вот тебе первый урок, доктор, — он ткнул сигаретой в воздух, — здесь все говорят шёпотом, а думают молча.

— Мне нужно понимать, с кем работаю. Кто начальник, кто…

— Не-не-не, — Геннадий выставил ладонь. — Меньше знаешь — меньше болит. Хочешь дожить до лета — не задавай вопросов. Вообще.

— А ты почему мне это говоришь?

— Потому что ты пока ещё дурачок, в халате, людям в глаза смотришь. Жалко тебя. И потому что если ты завтра что-то брякнешь, а я рядом стою