"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Личные наблюдения по товарищу Ларину есть?

— Работает. Молчит. Старательный. Только… — она запнулась, — термины, правда, странные.

— Спасибо, — коротко бросил офицер и снова повернулся к Демьяну.

Теперь в голосе не было ни резкости, ни любопытства. Только спокойствие и холодная точность, в которой читалась угроза.

— Товарищ Ларин. Мы с вами ещё поговорим, — голос офицера стал отстранённым, как будто всё это его больше не касалось. — Пока продолжайте работу. Но все записи — только в утверждённые формы. Без «ZV-23». Без «репликаций». Без фантазий.

— Я не…

— Вам ясно? — резче, чеканя каждое слово.

— Да, — выдавил Демьян.

— Хорошо.

Офицер развернулся, сделал три медленных шага к двери. Замер, не оборачиваясь.

— И последнее, — повернул голову, прищурился, смотрел долго, пристально, будто пытался увидеть его насквозь.

— Вас никто не видел до того, как вас нашли. В списках сотрудников вы не числитесь. Приказа о вашем прибытии нет. Так что пока… вы у нас никто. Поняли?

— Понял, — глухо, почти не слышно.

— Вот и отлично.

Офицер исчез за дверью. Она закрылась быстро, сухо, с тонким скрипом, будто кто-то провёл ножом по дереву.

Первой нарушила тишину медсестра. Говорила тихо, чтобы не слышали лишние уши:

— Вам надо быть осторожнее. Они и за такие фразы людей убирают.

— Я просто хотел…

— Неважно, что вы хотели, — сказала она, — важно, что он услышал.

Она отошла к окну, не глядя на него.

Демьян остался стоять у койки, скомканная карточка пациента в руке.

«Я — никто».

Внутри всё сжималось, как будто сердце затянули проволокой.

Поздний вечер.

Кабинет Петрова стоял в такой тишине, будто стены были сделаны не из бетона, а из ваты. Только где‑то за перегородкой время от времени раздавался глухой, изнурённый кашель — один и тот же, словно принадлежал всей больнице сразу. Сквозь закрытое окно тянуло вибрацией: патрульный ГАЗик обошёл периметр и снова уткнулся где‑то у КПП.

Демьян сидел за столом, наклонившись вперёд. Стул скрипел под ним при каждом неловком движении. На столе громоздилась стопка отчётов — старые формы, выцветшие журналы, карточки с почерком, которого он уже начинал бояться. На стене висела карта городка, почти бесцветная от времени, в углах держалась на кнопках, как раненая.

Запах бумаги, пыли и хлорки впивался в кожу так же глубоко, как холод в январе. Лампа с зелёным абажуром освещала только центр стола, всё остальное терялось в густых тенях, будто за пределом света начиналось другое помещение.

Он вытянул карту пациента. Дата: 13 января. Строка: «температура стабильна». Почерк неряшливый, торопливый, слова неровные, будто написанные рукой, которая давно не верила в смысл происходящего.

Он зачеркнул «стабильна». Написал: «скачкообразная». Рука дрогнула — но он удержал линию. Отложил карту.

Взгляд скользнул вправо, на полку. Старый радиоприёмник. Пыльный до серого налёта, как будто его тридцать лет никто не трогал. Антенна погнулась, наклонилась, будто уставшая. Лампочка на кнопке была мёртвая.

Он поднялся, подошёл. Провёл пальцем по панели — горячо.

Тепло.

Радио было включено или недавно работало. Но он не включал.

Пальцы скользнули по регулятору.

Треск.

Он вздрогнул. Радио ожило рывком, словно кто-то шепнул прямо в провод. Хрип, трение, ломаные звуки, от которых волосы на руках встали дыбом. Между помехами прорывались обрывки человеческой речи — короткие, рваные, будто вырванные из чужого разговора.

Он наклонился ниже, почти уткнулся лбом в прибор, начал медленно крутить ручку настройки, ловя частоту на слух, будто пытался поймать голос из другого мира.

Треск. Хрип. Шорох, похожий на дыхание прямо в динамик.

И где‑то под слоем шума — тихое, исцарапанное словами, человеческое.

— …мьян… — слабый голос пробился сквозь шум.

Он застыл. Дыхание перехватило.

— Что? Что?! — он вцепился в радио, прижал ухо ближе, словно мог пролезть внутрь прибора. — Повтори. Повтори, чёрт возьми!

— …слишком… изменил… структура нестабильна…

Голос был неузнаваемый, не то искажённый, не то прокрученный на обратной скорости. В голове всё смешалось.

— Кто ты… — выдохнул он, вцепившись в панель, как в перила. — Это… Петров? Это…

— …не вмешивайся… сбой… дво…

Треск усилился. Потом — резкое, пронзительное шипение, будто внутри что‑то перегорело. Радио издало тонкий, жалобный писк.

Он отдёрнул руку, будто аппарат мог обжечь. Взгляд метнулся к окну — в стекле отражение: лицо белое, тени под глазами, капли пота на висках. Взгляд — чужой.

— Нет… нет, — глухо простонал он. Провёл ладонью по лбу, будто мог стереть этот кошмар. — Это глюк. Это… этого не могло быть.

Он снова щёлкнул выключателем. Механизм сработал — пусто. Шипение, гул, стандартные волны: «Говорит Москва…»

Он прокрутил все частоты — туда и обратно. Бесполезно.

— Сломалось. Или…

Он сел за стол, опустил голову в ладони. Шум в голове, сердце колотится, будто пытается что‑то выбить из груди.

— Если я в 1965… если всё это не бред… почему я слышу его? Как?

Он встал, шагнул к окну, отдёрнул занавеску. Улица — как вымершая: серая, промёрзшая. Ни одного фонаря, только блёклые точки у ворот части, за дорогой. Пусто, без единого движения.

Он коснулся стекла. Лёд. За окном только отражение и ночь.

— Что я сделал?..

Позади снова щёлкнуло.

Он резко обернулся. Радио мигнуло зелёным, но тут же потух. На секунду послышалось:

— Демьян…

Он рванулся к приёмнику, но тот уже не издавал ни звука. Даже шума.

Он остался сидеть в полной, тягучей тишине. Только сердце стучало — быстро, как в тревоге.

«Если он говорит… значит, связь есть. Значит, что‑то осталось. Процесс не завершён. Петля открыта».

Он достал карандаш, на полях карты быстро записал:

«Сигнал. 22:14. Голос: идентифицирован. Петров (будущий). Фраза: "Ты изменил структуру". Повтор: невозможен. Реакция аппарата — перегрев. Последствия — неясны».

Он поднял голову, долго смотрел в темноту.

— Если я слышу их… значит, они слышат меня?

Часть 2. Глава 8: Закрытый город

Тяжёлые двери больницы скрипнули, будто их не трогали с самой зимы: медленно, натужно, с таким звуком, что мороз пробежал по спине. Демьян вышел наружу и только тогда заметил, что дышит ртом — холод резал горло остро, как лезвие, каждый вдох отдавался в груди терпкой болью. Воздух был густой, пах железом, мокрым цементом, где-то чувствовалось гарь, в ней прятался слабый, едва заметный оттенок угля, будто где-то