"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Надо найти секвенсор. Или источник поля. Я должен выйти на перекрёсток — там, где разлом. Он не должен был схлопнуться сразу, должен оставаться открыт хотя бы несколько часов, по инерции…

— Ты не в лаборатории, — Алексей перебил его. — Тут нет никакого секвенсора. Тут даже микроволновки нет. И если не возьмёшь себя в руки, тебя заберут и уколют так, что забудешь, как тебя зовут.

— А если я уже забыл?

Повисла пауза. Алексей молчал, только качнулся вперёд, elbows на коленях.

— Я не знаю, кто я, — тихо сказал Демьян, — Я… — он показал на газету дрожащей рукой. — Этот год… я его знал по учебникам. Анализировал как эпоху. Не как… среду обитания. Я не могу жить здесь.

— Можешь, — отрезал Алексей. — Все могут. Особенно когда выбора нет.

— Ты не понимаешь, — выдохнул Демьян. — У меня остался там сын. Лаборатория, пациенты, публикации… Я не могу…

— Понимаю, — Алексей посмотрел на него, взгляд стал мягче. — Но ты здесь.

Демьян медленно откинулся на спинку койки. Закрыл глаза, долго молчал, слушая, как скрипит кровать под его спиной.

Потом спросил, тихо, почти неслышно:

— Это точно шестьдесят пятый?

— Абсолютно. Даже январь, — кивнул Алексей.

— И ты… ты точно не сон?

— Только если ты не придумал себе уставшего охранника, который жрёт консервы по три раза в день.

Демьян слабо усмехнулся, уголки губ дрогнули.

— Я, значит, в 1965 году…

— Угу, — коротко подтвердил Алексей.

— И ни одного антисептика, ни сканера, ни доступа к базе, — Демьян с трудом выдохнул. — Ни кодов. Только бумага и запах хлорки.

— Добро пожаловать, товарищ доктор, — Алексей развёл руками. — Тут, как ты сам говорил… бюрократическая тяжесть.

В комнате снова стало тихо.

Глава 7: Контактная зона

Пахло хлоркой, мокрой тряпкой и человеческим потом. Воздух стоял неподвижно, давил на виски, как плотно закрытое окно. Было слишком жарко, слишком тесно для того, чтобы дышать полной грудью. Где-то в коридоре гулял сквозняк — но не приносил облегчения, только гонял по комнате пыль, от которой першило в горле и слезились глаза.

Он стоял у первой койки. Пальцы едва заметно подрагивали — не от слабости, а от напряжения, будто вся энергия ушла на то, чтобы не дать дрожи перейти в голос. На простыне лежал солдат. Совсем молодой, почти мальчишка. Лицо мертвенно-бледное, кожа с синевой, губы потрескались и кровоточили в уголках. На переносице запёкшаяся кровь, размазанная неосторожной рукой.

— Тридцать девять и шесть. Второй день, — рядом стояла медсестра, не отводя взгляда от бумажной карты. — Кровь из носа утром пошла. Горло всё красное, мокрота — ржавая. Как и у остальных.

— Сатурация? — спросил Демьян, уже понимая, что вопрос бессмысленный.

— Чего? — она посмотрела с таким удивлением, будто он заговорил на иностранном.

— Пульсоксиметр есть? — он всё равно повторил, скорее по инерции.

Ответа не требовалось: в её глазах — пустота, неуверенность. Будто он попросил дать ему космический модуль.

— У нас ртутный, — она подняла термометр, потрясла его, показывая мутное стекло. — И фонендоскоп. Всё, что есть.

Он кивнул. Опустился ближе к больному, достал из кармана маленький фонарик — единственная вещь, которую удалось сохранить из прежней жизни. Посветил в горло: миндалины отёкшие, слизистая вспухшая, краснота почти неестественная. Лимфатические узлы вздулись, на ощупь горячие.

Положил ладонь на грудную клетку солдата. Дыхание — поверхностное, частое, грудина поднимается рывками. Рёбра будто деревяшки, тугие, не эластичные. Каждый вдох даётся с трудом, будто между лёгкими и воздухом выросла невидимая перегородка.

— Послушаю, — сказал он, уже зная, что услышит.

Взял фонендоскоп — тяжёлый, холодный металл против уха. Мембрана легла на обнажённую грудь солдата. Под пальцами ощущалась жара, как будто внутри тела пряталась печь.

— Вдохни глубже. Дыши… Ещё… Вот так.

Солдат втягивал воздух с трудом, шумно, с хрипом. Слева — бульканье, резкая крепитация, как будто по стеклу водили мокрым пальцем. Справа — почти тишина, только слабый шорох, будто лёгкое перестало жить.

— У него лёгкое заливает, — сухо констатировал Демьян, отстраняясь. — Состояние тяжёлое. Вирусная картина. Похоже на системную диссеминацию.

— Чего? — медсестра хмурилась, глядя на карту.

— Распространение по органам, — коротко объяснил он. — Анализы делали?

— Какие, к чёрту, анализы? — она усмехнулась. — У нас ватные палочки кипятим — вот и все анализы. На мочу максимум. — Она перелистнула листки в карте. — Давление у него вчера было девяносто на шестьдесят. Сегодня не мерили — не успели. Семь человек на одну.

— Семь?

— Сестёр. На отделение. И три врача. Один — нарколог.

— А инфекционист?

— В отпуске. Пока не вернулся. Вы теперь за него.

Он посмотрел на неё молча. Слова не шли. Только в голове эхом гулял один вопрос: «Как этим можно лечить?».

— Я не работал с этим, — выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я… я специалист по…

— Вы — врач. У нас больше никого нет, — перебила она, уже шагая к следующей койке, не оборачиваясь. — Пойдёмте.

Он пошёл за ней почти машинально. Пол под ногами в пятнах — не просто грязь, а тёмная, въевшаяся кровь, которую пытались стереть, но следы остались. Где-то недавно кого-то рвало — по краю залива тянуло кислым, в углу стоял пустой таз, от которого шёл резкий запах.

Следующий больной был старше — седые волосы, мутный взгляд, худое лицо, тонкая кожа, словно натянутая на кости. Кашлял в кулак — сухо, хрипло, будто горло раздирало изнутри.

— Сколько дней? — спросил он, сжимая в руках карту.

— Пятый, — ответила сестра. — Состояние ухудшилось вчера. Температура держится. Слабость. Мелена. — Она понизила голос, чтобы не слышал пациент. — Чёрная рвота ночью. Один раз.

— Выделения были? — он наклонился ниже.

— Нет. Пока нет.

— Печень пальпировали?

— Жалуется на боль справа, — кивнула она.

Он склонился, осторожно прощупал живот. Под пальцами — плотная, увеличенная печень, реагирует болью на каждое нажатие.

— Гладкая. Увеличена. Болезненна при пальпации, — выдохнул он, не поднимая глаз. —