"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Думал, — Алексей кивнул, не глядя. — Но я не начальство. Я тебя нашёл — я тебя и тяну. А дальше… разберёмся. Пока ты нужен мне живым. Остальное потом.

— Почему? — спросил Демьян, почти шёпотом.

Алексей усмехнулся коротко, уставшим углом рта:

— Потому что я сам хочу понять, что ты за человек. И что это вообще за ситуация. Если ты — ключ, то мне лучше с тобой держаться. Если ты псих — тем более не оставлю одного. А вдруг наделаешь глупостей.

— А если я… уже не я? — он касается виска, словно проверяя, не исчезнет ли шрам.

Алексей посмотрел на него долго. Пристально. С тяжёлой паузой, будто выбирал между ложью и правдой.

— Тогда ты просто ещё один Ларин, — спокойно сказал он. — Новый. Версия шестьдесят пятого года. И тебе придётся как-то с этим жить.

Он поднялся, хлопнул себя по коленям.

— Сядь, а не стой как потерянный. Всё равно ничего сейчас не поменяешь.

— А что будет, если… я вспомню, кто я был? И это не совпадёт с этим? — Демьян сжал кулаки, будто удерживал себя от того, чтобы разбить зеркало.

— Тогда — поздравляю, — Алексей пожал плечами. — У тебя два варианта: сойти с ума. Или вжиться в роль.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним закрылась — глухо, как крышка ящика.

Демьян остался у зеркала.

Он смотрел на лицо, которое моргало, чуть кривило рот, подтягивало мышцы вокруг глаз. Лицо — знакомое. И совершенно чужое. Каждое движение в отражении казалось на миллиметр не тем, чуть задержанным, не в такт его дыханию.

И снова пар лёг на стекло тонкой плёнкой, расплываясь по центру, как туман по воде.

Отражение таяло.

Стирало себя.

Шаг за шагом.

Он отступил от зеркала, пока отражение снова не утонуло в мутном конденсате. Ледяной слой медленно затянул лицо, оставив лишь расплывчатую тень, будто и не было его здесь никогда. Рука всё ещё дрожала — пальцы стиснулись в кулак, ногти впились в кожу, оставив болезненные полукруги.

Пол под ногами скрипел, будто в нём жили старые, сломанные суставы. Каждый шаг отзывался в комнате глухим щелчком, как хрупкий позвонок. Лампа над головой не прекращала качаться — нервно, рывками, будто на неё дуло сквозняком из прошлого. Свет дёргался, плясал по стенам, ломался, как плёнка старого кинопроектора.

Он повернулся — на стене висел календарь.

Пожелтевший, с неровными краями. Красная надпись наверху выцвела, но ещё читалась: «Январь 1965».

Он замер, словно удар пришёлся прямо в грудь.

«Шутка. Это муляж. Пропаганда. Реквизит. Психологический эксперимент. Это может быть чем угодно…».

Он приблизился. Пальцы коснулись бумаги — плотной, грубой, с характерной советской текстурой. Повёл по цифрам. Чернила слегка стёрлись, но всё ещё оставались рельефными.

— Шестьдесят пятый… — прошептал, глотая воздух.

Он начал листать — каждый лист хрустнул. Февраль. Март. Апрель. Все страницы на месте, плотные, с запахом старой целлюлозы. Ни одной современной печати, ни единой глянцевой нотки.

— Нет. Нет-нет-нет… — голос сорвался, стал тонким.

Он резко развернулся. На койке лежала газета. Он кинулся к ней, схватил обеими руками. Бумага тонкая, ломкая, пожелтевшая по краям. Пахла пылью, временем, влажным подвалом.

Он развернул её. Глаза бегали по строкам, цепляясь за каждое слово:

«Генеральный секретарь ЦК КПСС тов. Хрущёв…».

«Съезд работников здравоохранения союзных республик…».

«Советские врачи — за укрепление мира и дружбы».

«Ответ Америке будет дан на уровне принципов социалистической медицины».

Дата в углу: 15 января 1965 года.

Он медленно сел. Колени подогнулись сами собой. Газета выскользнула из рук, опускаясь на пол мягким, почти шуршащим звуком.

— Сломался, — выдохнул он, глядя в пол так, будто там мог появиться ответ. — Секвенсор. Протокол разорвался.

Он схватился за голову. Пальцы зарылись в волосы, кожа под ладонями была холодной, влажной, будто чужой.

— Я был там… я же был там… — голос дрожал. — В лаборатории. Блок «С». Два часа двадцать семь. Я стоял у капсулы. Михаил включил… он… он не должен был…

Он резко поднялся на ноги, пошатнулся, но удержался. Подбежал к календарю, схватил его за нижний край, будто мог сорвать время руками.

— Дата. Шестьдесят пятый. Это не ошибка? — он обернулся в пустоту палаты, как в колодец. — Эй! Кто‑нибудь!

Ничего. Лампа качалась. Дверь оставалась закрытой.

— Алексей! — голос сорвался почти на крик. — Ты же слышал! Слышал, что я говорил!

Дверь наконец скрипнула. Плавно, не торопясь. На пороге появился Алексей — спокойный, даже слишком. Рука в кармане. Щетина, усталый взгляд, ни намёка на удивление.

— Что? — спросил он спокойно.

— Посмотри! Календарь! Видишь? Видишь, что там написано?!

— Вижу, — Алексей даже не приблизился. — И?

— Ты понимаешь, что это значит?!

— Я понял это ещё вчера.

— Ты знал! — голос сорвался. — Знал и ничего не сказал!

— А что мне было делать? Звать фанфары? С плакатом зайти? Ты сам тогда не поверил бы. А теперь… вот оно. Добро пожаловать.

— Это реальность? — Демьян почти прошептал.

— Похоже на то, — тихо ответил Алексей.

— Нет. Нет, я должен был… вернуться, — он шагал по комнате, хватаясь за воздух. — Это должен был быть замкнутый цикл. Или временная тень. Или модель.

— Ты что сейчас говоришь? — Алексей нахмурился. — Я половины слов не понимаю.

— Я не отсюда! — Демьян остановился, упёрся рукой в стену. — Я работал в секвенсоре. Это экспериментальный блок по мутациям в темпоральной проекции. Мы выстраивали линию назад, но она не должна была быть постоянной. Она… она не могла стать стабильной!

Алексей подошёл ближе. Медленно. Осторожно, как к человеку, у которого земля ушла из‑под ног.

Сел рядом на край койки. Скомкал в руках край своего рукава. Потом заговорил тише, чем раньше, почти шёпотом, будто боялся потревожить что‑то невидимое:

— Послушай, — Алексей смотрел прямо, не отводя глаз. — Ты попал. Случилось. Мы не знаем, как, но это факт. Тут — 1965. Всё по‑настоящему. И ты теперь часть этого, понял?

— Это ловушка, — Демьян говорил быстро, будто боялся замолчать. — Это может быть симуляция. Или сон. Или… нейроинтерфейс.

— У тебя была температура,