"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Третью атаку отбивали в четыре. К этому времени наверху сидели уже не только мы: с левого берега за ночь и день просочилось человек полтораста из стрелкового полка, и плацдарм перестал быть нашим личным делом. Но участок над яром по-прежнему держала рота, потому что приказ не изменился.

Немцы выкатили самоходку. Она выползла на ровное в шестистах метрах, встала боком и начала работать по краю обрыва — по одному снаряду в полторы минуты, разбирая наши ровики по очереди. Против неё у меня не было ничего: ни пушки, ни бронебойки, ни возможности подойти, потому что подходить пришлось бы через шестьсот метров голой стерни.

Зато у меня была условленная с вечера пара красных ракет и артиллерия на плоском берегу.

— Пшеничный! Ракеты, две красных, с интервалом!

Ракеты ушли. Артиллерия молчала четыре минуты, и эти четыре минуты я считал вслух, потому что считать вслух легче, чем молча, а самоходка за это время разобрала ровик, в котором пятнадцать минут назад сидел я.

Потом с того берега пошло. Легло сначала с недолётом, по обрыву, осыпав нас глиной, потом перенесли, и на третьей серии самоходка задымила и стала пятиться, а пехота, которая уже поднялась и шла, залегла в стерне.

Двести метров стерни, лежащая пехота, два трофейных МГ сверху и наши автоматы — так-то че не работать? Я стрелял из оптики, потому что в лежащего стрелять нужно точно, и в приоритет брал тех, кто пытался ползти назад организованно — унтеров, связного, второго номера с коробкой. Пшеничный занимался тем же, и у него получалось лучше.

Слева от меня кто-то очень грамотно кидал гранаты: не по площади, а по конкретным ложбинкам, куда забивались немцы. Кидал далеко и с колена, и после четвёртой в одной ложбинке перестали шевелиться совсем.

— Кто там гранатами? — спросил я, не отрываясь от стрельбы.

— Лейтенант новый, — отозвался Мятлев.

— Хоть что-то умеет, — похвалил я и выстрелил в немца, который тащил своего раненого.

К пяти они ушли за перегиб, оставив на стерне десятка три.

Отбились.

Стемнело в шестом часу, и с темнотой через реку пошло всё сразу: лодки, плоты, понтоны, которые наконец подвезли, и полк за полком.

* * *

Наверху стало тихо в девять вечера. Не совсем тихо — слева ещё постреливали, и где-то за обрывом ухало — но у нас в яру стало тихо, и люди начали засыпать прямо там, где сидели и стояли.

Я обходил ровики, как обхожу всегда, и считал, кого не хватает. У третьего взводе остановился — из ровика доносилась музыка.

Плохая. Губная гармошка, три ноты вверх, три вниз, и на четвёртой сбой, потому что у играющего дрожали руки. Он это понял, остановился, подышал и начал заново, и снова сбился на том же месте. Я постоял, потом дошёл до ровика и сел на край:

— «Синий платочек» так не играют.

— Так я и не «Синий платочек», товарищ капитан, — ответил новенький лейтенант, который на гармошке и упражнялся. — Я вообще ничего пока не играю. Пальцы не слушаются.

— Первый бой?

— Первый после курсов.

— Тогда нормально. Через неделю пройдёт.

Он обернулся. Я узнал и не узнал одновременно — за восемь месяцев мальчишка вытянулся, скулы обострились, обзавелся складкой между бровей, которой в феврале не было. А гармошка была та самая, немецкая, с облезлой краской на боку.

— Колька, мать твою! — выдохнул я, спрыгнул в ровик и сгреб пацана в объятия. — Я как тебя не узнал-то?

— Не до того было, трщ капитан! — весело объяснил Колька.

Я отправлял запросы через пять инстанций. Я подкупал писаря Прошкина за долю трофейного фонда. Я ругался с Востриковым, ставил ему условия и тупо уговаривал — не мытьем, так катаньем. Я месяц костерил обещанного незнакомого лейтенанта из резерва фронта и придумал ему очки, папку и одеколон.

А потом он вылез из лодки, доложился мне в спину по всей форме, а я велел ему не мешать и тащить ящик. Я разжал руки, отступил на шаг. Колька повертел гармошку в руках и убрал за пазуху.

— Че не писал-то? — спросил я.

— Я писал! — он даже привстал. — Я четыре раза писал. В двести семьдесят пятую. Мне же никто не сказал, что вас перевели, я про госпиталь узнал в августе от одного капитана в резерве, и то случайно.

Ну да. Дивизию переподчиняли дважды, мои бумаги гуляли по новому кругу — и его письма гуляли тем же кругом, только в обратную сторону, и легли где-нибудь в строевой части чужой уже дивизии, писарь которой честно клал мои бумаги в самый вниз.

— Ясно, — кивнул я. — Ладно. Взвод твой — тридцать один человек по списку, а сколько сейчас считать не хочется. Мятлев сегодня командовал ими вместо тебя, завтра принимаешь сам. Спать иди.

— Есть.

Я поднялся и пошёл, и прошёл шагов десять, обернулся.

— Коль.

— Я!

— Рад тебе, — улыбнулся я и пошел дальше.

* * *

Востриков переправился на плацдарм на третьи сутки. Он обошёл яр, посмотрел ровики, посчитал что-то своё, потом остановился у выхода на осыпь, где мы брали правый пулемёт, и долго смотрел вниз, на реку.

— Потери? — спросил он.

— Двадцать один убитыми, шестнадцать ранеными. Из них семеро в строю.

— Много.

— Много, — согласился я.

Он ещё постоял, потом повернулся и спросил:

— Как вам новый комвзвода, товарищ капитан?

— Подходит. Спасибо, командир.

— Вот и мне показалось, что подойдёт, — Востриков поправил планшет и пошёл вниз. — Я, знаете, эти списки резерва просматриваю целиком. Читаешь фамилию, а она тебе откуда-то знакома — и вспоминаешь, что видел её в чьих-то наглых рапортах. Раза четыре видел, — он пошел вглубь плацдарма, бросив мне на прощание. — Я вам, помнится, говорил, чтобы вы воевали, а с бумагами я как-нибудь сам.

Глава 14

В декабре сорок третьего я понял, чего мне на самом деле не хватало все эти два года. Нет, по теплу, жратве и связи я регулярно скучал, но они были на виду, а за ними пряталось отсутствие прогноза погоды. Обычного,