"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Ночью подмораживало так, что шинель вставала колом, к полудню отпускало, плацдарм превращался в кисель, а к вечеру кисель схватывался и превращался в труднопроходимую твердую поверхность. Дальше цикл повторялся. Снег за весь декабрь выпал один раз, на сутки, и все ему обрадовались, как родному, потому что по снегу хотя бы ходить можно.

Стояли мы на правом берегу, ниже Днепропетровска, лицом на юго-запад, и перед нами через реку сидели немцы на никопольском плацдарме — последнем куске левого берега, который они держали и отдавать не собирались, потому что за ним был марганец, а без марганца не варят броневую сталь. Нам это объяснил политрук, а я сделал вид, что слышу впервые.

Наступление поставили на паузу. Дивизия пополнялась, чинилась и обрастала бумагами, и ровно в такие месяцы разведроте работы становится больше, чем в наступлении, потому что штабу нечего читать по утрам, и он хочет языка.

Мятлева я отправил на курсы восемнадцатого декабря. Представление написал сам, ещё в ноябре, и написал его честно: старший сержант, в роте четвёртый год, с Керчи, три недели держал роту без командира, командует взводом и фактически исполняет обязанности помощника командира роты. Приложил три эпизода с датами. Востриков прочитал, хмыкнул и подписал не глядя дважды — сначала представление, потом мой рапорт на Гацоева, который лёг в ту же папку следом.

Потому что взвод Мятлева освобождался. Это была шестая моя бумага по Гацоеву, и первая, у которой был шанс.

Я это всё просчитал заранее, за месяц. Сидел вечером в хате, курил и раскладывал: если Мятлев уходит, ставка свободна, значит, Тембол проходит. Мятлеву курсы полагались давно и по справедливости.

Провожали его всей ротой, на дороге, у полуторки — дарили гостинцы в дорогу и на потом, обнимались, вспоминали пережитое. Полуторка тронулась. Шабанов бежал за ней метров тридцать и орал что-то про то, чтобы Мятлев не связывался там с городскими, потому что городские хитрые.

Гацоев приехал двадцать шестого, под вечер, и приехал в кузове того же полка снабжения, что возил нам мороженую капусту. Я вышел на дорогу. Он спрыгнул, поставил вещмешок, поправил ремень и пошёл ко мне строевым, чего от него никто никогда не видел.

— Товарищ капитан! Старший сержант Гацоев для дальнейшего прохождения службы прибыл!

— Тембол.

— Что?

— Ты чего маршируешь?

— А как надо? — он остановился, и левая бровь у него встала домиком, как всегда, когда он сомневался. — Ты теперь ротный отдельной роты. Я думал, у вас тут строго.

— У нас тут грязь по колено. Иди сюда.

Обнялись. От него пахло махоркой и дорогой, и он был всё такой же — невысокий, коренастый, с перебитой бровью, и через неделю он опять начнёт ходить не по дороге, а рядом с ней, потому что по дороге ходят только те, кому себя не жалко.

— Долго ты меня вытаскивал, капитан, — сказал он, оглядывая двор, сарай, роту, чайник и Тюлькина, который уже шёл знакомиться и оценивать вещмешок. — Я уж думал все, насовсем во втором эшелоне останусь, а там какая война?

— Шесть бумаг на тебя написал, — похвастался я.

— Мне Калюжный писал, что четыре.

— Калюжный не всё знает.

Гацоев кивнул и посмотрел на меня внимательно, и я понял, что он сейчас скажет то, что говорил при знакомстве в горах, полтора года назад, и он сказал:

— Ничего. Сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу.

— Ты это уже говорил.

— Хорошее говорить можно два раза, — улыбнулся он.

Взвод он принял на следующее утро. Бойцы посмотрели на осетина в русской роте с тем интересом, с каким рота всегда смотрит на нового, и осетин это выдержал спокойно, потому что видал он и не такое.

Проверили его на вторые сутки, и проверили не люди, а немцы.

В ночь на двадцать восьмое они полезли к нам — не всерьёз, а так, пощупать и посмотреть: группа человек в двадцать, тихо, по балке, с задачей пощупать стык и, если повезёт, утащить нашего часового. Стык был как раз между вторым взводом и хозяйством полка, и охранение там стояло жидкое.

Услышал их Гацоев. Он в ту ночь спал в сарае у самого края, и в три часа вылез оттуда босиком, в одном исподнем и с автоматом, и разбудил меня тем, что молча тряс за плечо.

— Что?

— Идут. По балке.

— Слышал?

— Собака у хозяев не лает, — сказал он. — Она всю ночь лает. Сейчас не лает.

Я поднял роту без крика, через посыльных. Гацоев увёл своих в балку с двух сторон — не навстречу, а по краям, вдоль обреза, где сверху всё видно, а снизу ничего. Как в горах, только наоборот, и он это делал так же спокойно, как делал на кавказских тропах.

Немцев встретили через двенадцать минут. С обеих сторон сверху, гранатами и в упор. Восьмерых положили в балке, троих взяли, остальные ушли назад так быстро, что бросили два ранца и один пулемёт. У нас ранило одного, легко, в мякоть.

— Слушай, — сказал я Гацоеву утром, когда он уже оделся. — А если б собака просто спала?

— Тогда бы я тоже спал, — согласился он. — Но она не спала.

К вечеру третьего дня Тюлькин доложил мне, что новый комвзвода на утреннем построении вслух повторил фамилии всех тридцати одного человека, ни разу не заглянув в список, и что рота это заметила.

Правда, потом Гацоев увёл взвод на занятия по горной подготовке. В степи. Под Никополем. Где ближайшая гора находится в трёхстах километрах.

— Тембол.

— Что?

— Какие горы?

— Овраги, — невозмутимо ответил он. — Овраг — это гора наоборот. Пусть учатся.

Ну а языка Востриков потребовал двадцать девятого.

— Дивизии нужно знать, кто перед нами стоит на том берегу. Пехота там, или пехота с чем-то ещё, и есть ли смена.

— Разрешите вопрос. Мне идти через реку?

— Вам идти через плавни.

Плавни — это то, из-за чего никопольский плацдарм был такой поганой штукой. Не река с двумя берегами, а десять километров воды, проток, островов и камыша выше человеческого роста, всё это наполовину замёрзшее, наполовину нет, и