"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— А не у своих?

— А не у своих — это не воровство, — удивился Лунарь. — Это трофеи.

С этим привыкшая к набитым импортным добром вещмешкам рота не спорила, но я знал, что без проверок не обойдется.

Первым не выдержал Тюлькин. Он подошёл к Лунарю после обеда, поговорил с ним о погоде и о валенках, потом отошёл и через минуту обнаружил, что у него нет карандаша. Карандаш — химический, обгрызенный с двух концов, тот самый, гнездиловский, — лежал на пеньке в трёх шагах, аккуратно положенный поперёк.

— Товарищ старшина, — сказал Лунарь издалека. — Вы карандаш забыли.

— Я его не забывал.

— Ну значит, он сам ушёл, — согласился Лунарь. — Бывает. Вещи, они ж скучают.

Тюлькин посмотрел на него долго и внимательно, потом кивнул сам себе, как человек, который получил ответ на важный вопрос, и с тех пор эти двое стали работать вместе, и лучше мне не знать, чем именно они занимались.

Второй проверкой был Шабанов, который на спор поставил свою флягу, что запрёт Лунаря в погребе. Погреб был хороший, с амбарным замком, и Шабанов запер его лично, и через восемь минут Лунарь постучал ему по плечу сзади.

— Как⁈ — заорал Шабанов на весь двор.

— Так там дверца ещё одна, — объяснил Лунарь. — Для кадушек. Маленькая совсем, вы её и не заметили.

— Так ты ж в неё не пролезешь!

— Дык я ж не корова, — обиделся Лунарь.

Флягу он не взял, потому что фляга была нужна Шабанову, а Шабанов ему нравился.

* * *

Пришли наградные ведомости за Днепр приехали позже, и я читал их вслух в хате, потому что читать про награды приятнее вслух, а списки были длинные. Дошёл до старшины.

— Тюлькин, Порфирий Игнатьевич, старшина, — прочёл я. — Медаль «За боевые заслуги».

В хате стало тихо.

— Как? — переспросил Шабанов.

— Порфирий Игнатьевич, — недоуменно поднял я на него бровь. — А ты че, не знал, как собственного старшину зовут?

Шабанов открыл рот, посидел так секунды три, а потом заржал так, что упал с лавки, и вместе с ним заржала половина хаты, а вторая половина заржала уже глядя на первую.

Тюлькин ждал с достоинством.

— Отсмеялись? — спросил он, когда стало потише.

— Порфирий! — выл Шабанов с полу. — Игнатьевич! Товарищ старшина, вы ж целый год молчали!

— А чего мне говорить? — удивился Тюлькин. — Я старшина. Старшину зовут «товарищ старшина», — он подумал. — Меня мать так назвала в честь деда. Дед был кузнец, здоровый, как ты. Так что ты, Гриша, смейся, а деда моего не трожь, он бы тебя одной рукой в бочку сложил.

— Виноват, — сказал Шабанов, вытирая глаза. — Порфирий Игнатьевич.

— Вот теперь правильно.

И тут подал голос Пшеничный, который весь вечер сидел в углу и чистил винтовку.

— Я знал.

Все обернулись.

— Ты знал⁈ — Шабанов сел на полу. — И молчал?

— А чего говорить? — пожал плечами Пшеничный. — Спросили бы — сказал.

Ночью мы с Рудько вышли на крыльцо подышать.

— Поздравляю со второй, — сказал он.

— Спасибо.

— Не радует?

— Не особо.

Рудько закурил и долго смотрел в темноту, туда, где стояли машины и где кто-то из водителей возился с мотором при свете фонаря.

— Вы знаете, за что вам первую дали? — спросил он.

— За Манштейна.

— За попавшего под голодную руку Манштейна, — кивнул Рудько. — Я читал ваши показания в сорок втором. И наградной лист читал. Их писали два разных человека про два разных события, — он стряхнул пепел. — А вторую вам дали за яр. Я и этот документ читал. И вот там всё сходится, до последней строчки.

— И что?

— А то, товарищ капитан, что за первую вам должно было быть стыдно, а за вторую — нет. Раз вам одинаково никак — значит, дело не в звёздах.

Я молчал.

— Дело в том, что вы уже который год живёте так, будто вам ничего не полагается, — сказал Рудько. — Ни наград, ни отпуска, ни того, что будет после. Живёте как в командировке. Я, знаете, такое видел. У брата так было последние два года.

— Товарищ майор.

— Вы, Сидорин, доживите сначала, — сказал он, не слушая. — А там разберётесь, что вас радует. У вас ещё будет время.

Он затушил папиросу о подошву, спрятал окурок и пошёл к хате.

— Товарищ майор.

— Да?

— Спасибо. За Фильку.

— За сержанта Лунарёва, — поправил Рудько, не оборачиваясь. — У него теперь личное дело чистое, и я бы предпочёл, чтобы оно таким и осталось.

* * *

Немцы отходили за Южный Буг и оставляли по сёлам заслоны — обычная их манера той весны: рота, два-три пулемёта, иногда самоходка, и сидят они не для того, чтобы удержать, а чтобы задержать на сутки. Такое село нам и досталось: Богдановка, полсотни хат вдоль одной улицы, церковь на бугре и школа с каменным низом.

Из школы и били.

Пулемёт стоял на втором этаже, в угловом окне, и держал улицу и подходы к бугру. Мы сунулись огородами, откатились, потеряли двоих ранеными. Артиллерии у нас не было — отстала на двадцать километров вместе со всем остальным.

— Штурмовать в лоб — положим человек десять, — сказал Гацоев, глядя из-за плетня. — Стена глухая, окна высоко, дверь простреливается.

— Товарищ капитан, — подал голос Лунарь. — А разрешите я гляну.

Я даже думать не стал:

— Гляди.

Он глядел минут двадцать, лёжа в бурьяне и подперев подбородок кулаком, с таким видом, будто выбирал корову на базаре.

— Второй этаж, третье окно с торца, — сказал он наконец. — Закрыто наглухо, ставень изнутри. Значит, там никого.

— А как ты туда попадёшь? Там четыре метра гладкой стены.

— Так водосток же.

Я посмотрел. Водосточная труба шла по торцу, жестяная, старая, держалась на трёх хомутах, и на вид она не выдержала бы и кошку.

— Она тебя не удержит.

— Она меня не удержит, если на ней висеть, — согласился Лунарь. — А если по ней идти, то удержит. Главное — не задерживаться.

Пошли вчетвером: Лунарь, Колька, Шабанов и я. Гацоев с