"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Послезавтра будем в городе.

— Я знаю, — сказал Колька. — Я потому и стою.

Ночью я не спал. Вышел, сел на снарядный ящик и стал курить — догнала таки дурная привычка, но в День Победы одну выкурю и брошу насовсем — глядя на зарево над городом — слабое, красноватое, ровное. Их там горело несколько, этих пожаров, и они не расползались, потому что немцы жгли аккуратно, по объектам, как всё, что они делали.

Рядом сел Калюжный. Не спросил ничего, просто сел и достал кисет.

— Петь.

— Га?

— Ты когда в последний раз про Марусю думал?

Он затянулся.

— Сегодня, — сказал он. — Я про неё каждый день думаю. Просто вслух не говорю, шоб не сглазить.

— А если бы тебя послали её освобождать?

Калюжный подумал.

— То я б, — сказал он медленно, — до самого крыльца дошёл. А там бы стоял и не заходил. Пока кто-нибудь не выгнал.

— Почему?

— А потому шо, Васько, пока не зайшов — вона жива.

Я докурил, притушил и убрал окурок в кисет.

— Я туда войду, — сказал я. — И там нет никого. Ни одного человека, к которому я мог бы прийти. Все, с кем я оттуда уходил, — в земле, кроме двоих. Ты и Колька.

— Так и я о том же, — сказал Калюжный. — Двое — это не нуль. Это цельных двое.

Он поднялся, отряхнул шинель и пошёл спать. А я остался и досидел до рассвета пока не начали бить наши, и десятое апреля сорок четвёртого года началось.

Глава 17

Время было четыре утра, а дом был угловой, двухэтажный, из ракушечника, с балконом на втором этаже, и с этого балкона в переулок бил пулемёт. Переулок был шириной в шесть шагов, и лежать в нём было негде.

— Шабанов, ко мне! Гацоев, дай дым, любой, хоть тряпку жги!

Дыма не было. Гацоев поджёг чью-то брошенную во дворе перину, и она задымила густо и вонюче, и ветер потянул этот дым вдоль стены, ровно туда, куда нужно.

— Пошли!

Мы прошли двадцать метров в дыму, вжимаясь в стену, и пулемёт бил над головами, потому что сверху ему не было видно, а стрелять вниз через собственный балконный парапет он не мог.

Дверь подъезда была заложена изнутри.

— Гриша.

Шабанов ударил плечом. Дверь дрогнула и осталась. Он ударил ещё раз, отошёл на шаг и вынес её вместе с косяком.

Внутри было темно, пахло сыростью и кошками, и на площадке первого этажа сидел немец с фаустпатроном, направленным на дверь.

Я успел упасть.

Он выстрелил, и в подъезде стало белым и оглушительным, и струя ушла в улицу через выбитый проём, и всё это заняло полсекунды. Шабанов, который стоял сбоку от двери, шагнул внутрь и ударил его прикладом сверху, коротко, по темени.

— Наверх! — крикнул я, поднимаясь, и не услышал собственного голоса.

По лестнице пошли трое: я, Шабанов, за нами Кабанов. На повороте между этажами стояла баррикада из шкафа и матраса, и за шкафом кто-то был.

Кабанов бросил гранату через перила, снизу вверх, вслепую. Рвануло, шкаф разлетелся вместе с немцем, мы пошли по осколкам стекла и по чьей-то одежде, вывалившейся из шкафа. Наверху я отправил вперёд нас гранату и, оглушённый, влетел следом спустя секунду, с ходу дав короткую в оглушённо трясущего головой на другом конце коридора, почти целого немца, и нырнув в ближайшую комнату.

Я срезал правого, влетевший следом Шабанов — пытавшегося спрятаться за перевёрнутым столом.

— Простреливается же, дурачок, — прочитал я по губам укоризненно качающего головой борца.

В коридоре тем временем грохнуло — немцы из второй комнаты переняли нашу тактику. Мысленно попрощавшись с остатком слуха минимум до вечера, я не высовываясь в проход бросил гранату в ответ. В косяк напротив и стену коридора, выбивая бетон, впились пули.

Грохнуло, Шабанов попытался вылететь из комнаты, но я успел его поймать — по проходу вновь постучали пули. Кабанов остановился сам.

— Нужно ломать паттерн!!! — проорал я борцу в ухо.

— Чо?!! — проорал он в ответ.

Я достал гранату, показал Шабанову и Кабанову. Они достали свои. Я изобразил пантомиму, бойцы кивнули. Я бросил, а спустя ровно две секунды свою бросил Шабанов. В момент, когда грохнула первая, Кабанов добавил третью. Ещё разрыв, затем снова, и я нырнул в коридор ППШ вперёд. На пороге дальней комнаты валялся немец, украсивший собой проём и немножко стены коридора.

Решив, что больше высовываться немец не станет, я жестом приказал Шабанову потратить последнюю гранату. Борец кинул, и, когда мы спустя секунду ворвались в комнату, осталось только добить бьющегося в агонии по полу пулемётчика.

— Чисто!

Внизу, в переулке, уже бежали Колькины, и Колька орал что-то своим, и его взвод пошёл дальше по переулку, к перекрёстку, а мы остались наверху и с балкона стали работать по перекрёстку сверху, из их же MG, потому что ленты они нам оставили полные.

На перекрёстке стояла баррикада, и баррикада была серьёзная: перевёрнутый трамвайный вагон, мешки, шпалы, и за ней сидели с двумя пулемётами.

Наш MG с балкона они заткнули за полторы минуты. Первая очередь прошла по фасаду, вторая по парапету, и парапет посыпался нам на головы крошевом ракушечника. Я успел выдернуть Кабанова за шиворот вглубь комнаты, а трофей остался стоять на балконе, и по нему били ещё секунд двадцать, пока не разбили кожух.

— Вниз! — я показал рукой, потому что орать было бесполезно.

Колькин взвод лежал за углами внизу. Колька что-то мне кричал, задрав голову, и я разобрал только «в лоб».

— Не суйся! — проорал я, показывая ладонью вниз. — Держи их!

Слух возвращался медленно и рывками, через гул и шум. Я сел на корточки у выбитого окна и стал смотреть на квартал. Перекрёсток они держали правильно. Улицу простреливали насквозь, оба подхода к вагону — тоже. Но за баррикадой был двор, а во двор выходили окна дома напротив, и дом напротив стоял пустой и тёмный.

— Лунарь!

Он оказался рядом за полминуты, откуда-то со двора, я так и не понял откуда.

— Видишь дом? Второй подъезд, третий этаж, окна во двор.

— Вижу.

— Мне нужно, чтоб оттуда работали двое. Им в спину.