"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Я подполз к повороту и выглянул. Галерея расширялась в зал, и в зале стояла немецкая позиция: два человека при пулемёте лицом в глубину, к людям, стол с фонарём, ящики. У стены штабелем лежали заряды — я насчитал восемь, соединённых проводом, и провод уходил вверх по галерее, к главному входу.

За пулемётом, дальше в глубину, за поворотом, было темно, и оттуда не доносилось ни звука.

Полторы сотни человек умеют молчать, если знают, что от этого зависит.

— Восемь зарядов, — шепнул я Лунарю. — Провод идёт наверх. Значит, рванут отсюда или сверху.

— Двое всего, — сказал Лунарь.

— Двое здесь. Наверху рота.

Я подумал секунд десять.

— Работаем так. Пулемёт и оба — тихо, ножами, одновременно. Стрелять нельзя: наверху услышат выстрел и крутанут машинку сами.

— Понял.

— Лунарь — левый. Я — правый. Шабанов страхует. Остальные лежат и не дышат.

До них было двадцать два шага по ровному полу, и на этих двадцати двух шагах не было ничего, кроме камня.

Мы пошли босиком. Я снял сапоги первым, вся группа за мной, и Витька смотрел на это круглыми глазами.

Двадцать два шага мы шли минуты две. Правый сидел на ящике боком ко мне и курил, держа папиросу в кулаке, и я видел, как у него светятся пальцы. Я подошёл сзади вплотную. Взял левой рукой за подбородок, задрал ему голову, ударил ножом под ухо, коротко, и придержал, чтобы не завалился с грохотом.

Он даже не дёрнулся, только папироса выпала и светясь покатилась по камню. С придавил его рукоятью ножа, потому что сапог на мне не было.

Лунарь свалил левого одновременно, но у него вышло хуже: тот в последний момент повёл плечом, Лунарю пришлось бить дважды, и левый успел стукнуть каблуком по ящику.

В каменном зале этот стук прозвучал, как выстрел. Мы замерли. Наверху, в галерее, никто не отозвался. Повезло.

— Провод, — выдохнул я.

Лунарь уже резал. Он перерезал провод в четырёх местах, развёл концы в стороны, и только после этого я позволил себе выдохнуть до конца.

— Не нравится на бомбах сидеть, товарищ капитан, — поделился он.

— Это в тебе уголовные рудименты шевелятся, — ответил я. — Солдату бомба — друг, товарищ и брат.

Тихонько посмеялись под недоуменным взглядом Витьки и пошли дальше, вглубь. Через двести метров галерея вывела нас в большой зал, и в этом зале были люди.

Огромная толпа. На глазок — человек двести. Они сидели и лежали на тряпье, на досках, на камне. Горели три коптилки. Пахло так, что горло сжималось. Дети не плакали — дети, которые прожили в катакомбах два с половиной года, плакать не умеют, они умеют молчать.

Никто не закричал при нашем появлении. Женщина, сидевшая ближе всех, посмотрела на меня, потом на звёздочку на шапке, и медленно, как во сне, поднялась.

— Тихо, — сказал я негромко. — Тихо, мать. Мы за вами. Только посидите, где сидели, ещё немного.

По залу пошло движение и шёпот, и кто-то начал вставать, и я поднял руку.

— Сидеть! — шикнул я. — Немцы вокруг. Сейчас мы их почистим, и всех выведем.

Сели. Мы пошли дальше — в боковую галерею, ведущему к другому выходу. Через полторы сотни шагов вдалеке забрезжил свет, потянуло табаком и послышались тихие немецкие разговоры. Я выглянул.

Трое, при машинке, в нише, и от людей их отделял поворот. Они сидели с фонарём и играли в карты, потому что сидели там уже вторые сутки, и им было скучно.

Мы попытались сработать так же — ножами, но тихо не вышло: третий успел вскочить, Шабанов уронил его на камни всем весом, и тот заорал.

Крик в катакомбах слышно далеко.

— Наверх! — крикнул я. — Все, кто может, к главному входу, живо! Они сейчас полезут вниз!

Полезли они через восемь минут, сверху, из главного входа, и это было ровно то, чего я хотел, потому что в галерее шириной три метра количество противника начинает играть против него.

Мы встретили их в двухстах метрах от зала, за естественным изгибом. Кабанов поставил на сошки свой ДП, мы залегли с автоматами, приготовившись стрелять на свет и звук.

Свет появился первым — качающиеся пятна фонарей по своду.

— Ждём, — сказал я. — Пусть выйдут за поворот все.

Они вышли, и мы начали работать. Бедные мои уши! Они неплохо пережили сорок первый, а в сорок втором немного пострадали в катакомбах Севастополя. В крымских горах было голодно, тяжело, но слуху ничего не грозило. Дальше, на Кавказе, ушам пришлось туго всего один раз — в крепости. Ну а теперь, когда мы гоним нацистов обратно, у меня сплошные закрытые помещения, которые приходится брать и удерживать очень громко. А до нормальных слуховых аппаратов еще ой сколько лет…

Меня будто ладонями хлопнули по ушам, мир снова стал ватным. Первых шестерых срезало сразу. Они не успели даже упасть нормально — в узком коридоре падать некуда, и они оседали на своих же.

Потом уцелевшие откатились за поворот, и оттуда полетели гранаты. Это было плохо — в замкнутой кишке осколки летают хрен пойми как.

Первая легла в десяти шагах, и меня осыпало каменной крошкой. Вторая ближе.

— Кабанов, назад! Все назад, за второй изгиб! — проорал я, не слыша себя.

Мужики тоже оглохли, но когда в тебя летят гранаты, а командир машет руками совсем не в сторону противника, не надо быть гением.

Оттащили пулемёт, спрятались за углом сами — к большому удовольствию оглохшего и радующемуся этому Витьке, который нас здесь ждал. Одному из наших посекло спину и ногу, второму разорвало ухо, и он этого не заметил, пока ему не сказали.

За вторым изгибом стало легче, но и хуже: теперь немцы лезли дальше и лезли уверенно.

— Лунарь! — я орал ему прямо в лицо, потому что иначе он бы не услышал. — Ты говорил, тут ходов много! Есть боковой⁈

— Витька говорил, тут вверху штрек! — заорал он в ответ. — Параллельно идёт! Выходит им за спину! Сам не найду, командир.

Я зажмурился — ох как не хочется пацана подставлять, но выбора нет — и взял Витьку за плечо, проорав — к большому его удовольствию — в лицо:

— За спины немцам выведи!

— Ща!!! — проорал он в ответ.