"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Пленный оказался ефрейтором из свежей дивизии, переброшенной из Италии, и в разведотделе за него сказали спасибо, потому что итальянский след означал, что немцы латают дыры чем попало.

Два человека за одного ефрейтора.

Такая арифметика мне не нравилась никогда, но она была честная: за четыре месяца стояния мы потеряли шестерых, а участок знали наизусть, и когда пойдём вперёд, это сэкономит гораздо больше.

Я это себе объяснил в ту же ночь, и объяснение мне помогло примерно наполовину.

В остальном стояние наше выглядело так: каждую вторую ночь через Днестр уходила группа. Реку в этом месте можно перейти вброд в двух точках, в остальных — только на лодке, и обе точки немцы знали не хуже нас, поэтому ходили мы на лодках.

Задачи были однообразные до зевоты: наблюдение, схема переднего края, смена частей, язык раз в две недели по графику. За четыре месяца рота сделала двадцать девять выходов и взяла одиннадцать пленных, из них четверых — румын, которые сдавались легко и охотно и рассказывали всё, что знали, добавляя к этому свои выдумки.

Потери за четыре месяца — шесть человек, из них двое в ту последнюю июльскую ночь. По меркам сорок четвёртого года это было почти неприлично мало, и я знал, за счёт чего: за счёт того, что мы никуда не спешили.

Спешка убивает больше, чем немцы. Это я понял ещё в сорок втором, а тут получил четыре месяца подтверждений. В остальное время была почти мирная жизнь, и это оказалось самое трудное.

Люди начали разговаривать о том, что будет после войны. Разговаривать с полной отдачей, щурясь от предвкушения, и это уже не было ночной болтовней у печки. Бабенко собирался поступать в институт и уже писал сестре, чтобы узнала про условия приёма. Кабанов хотел вернуться на завод. Тюлькин, к общему изумлению, объявил, что после войны пойдёт в торговлю, и рота два дня осмысляла эту новость, а потом решила, что удивляться нечему. Я не удивился особенно и понадеялся, что буду жить в том же городе — через сколько-то лет придет эпоха дефицита, и собственный торгаш мне сильно поможет.

— А вы, товарищ капитан? — спросил меня Бабенко.

— Я в армии останусь.

— А чего так?

— А больше ничего не умею, — развел я руками.

* * *

Купались всей ротой, в лимане у села, на отмели, где вода была тёплая как парное молоко. Шабанов топил всех подряд, потому что был единственный, кого нельзя было утопить в ответ. Лунарь поначалу плавал плохо и стыдился этого, а Колька его учил, и через месяц Лунарь плавал сносно. Пшеничный в воду не заходил вообще, а сидел на берегу в тени и смотрел на воду с таким видом, будто прикидывал дистанцию до проплывающих рыб.

Гацоев плавать не умел совсем.

— В горах негде, — объяснил он с достоинством.

— А как же реки?

— Ты ж сам видел, — удивился он. — Там не как здесь, там тебя сносит и о камни бьет.

Учить его взялся Калюжный, лично, как мичман флота, и подошёл он к делу серьёзно.

— Значит так. Ты вот шо. Ты не барахтайся. Ты ляж на воду и не рухайся.

— Утону.

— Не утонешь. Ты, Тембол, из чего сделан? Ты из мяса. А мясо не тонет.

— Камни тоже из земли, а тонут.

— Ты не камень!

— Я осетин, — сказал Гацоев так, будто это всё объясняло.

Плавать он к августу научился. Плохо, по-собачьи, на десять метров, но научился.

А в начале августа к нам приехали моряки. Приехали трое: капитан-лейтенант и двое старшин, все в чёрном, все с той особой манерой держаться, по которой флот виден за версту. Они провели с нами два дня, посмотрели, как мы сажаемся в лодки, и вынесли вердикт.

Вердикт был короткий: сухопутные.

— Товарищ капитан, — сказал капитан-лейтенант. — Вы в лодку садитесь как в трамвай. Все сразу и с одной стороны.

— Привыкли, — пожал я плечами. — Когда ракета над головой, а в спину пулемет херачит, как-то не до правильных посадок. Но согласен — как правильно, знать нужно.

Капитан-лейтенант кивнул:

— Надо по одному, через нос, и распределяться. У вас на воде будет не Днестр. У вас будет одиннадцать километров.

Я посмотрел на карту. Днестровский лиман. Одиннадцать километров открытой воды от нашего берега до того, и на том берегу — Аккерман, старая турецкая крепость, набитая немцами и румынами.

— Ночью пойдём? — спросил я.

— Ночью, — сказал моряк. — И тихо. Одиннадцать километров тихо, товарищ капитан. Не полтораста метров, как вы привыкли.

Калюжный за моей спиной вдруг издал странный звук.

Я обернулся.

Он стоял и смотрел на моряков, и лицо у него было такое, какого я не видел у него никогда — ни на Кубани, ни под Севастополем, нигде.

— Товарищ капитан-лейтенант, — сказал он хрипло. — Разрешите обратиться. Мичман Калюжный, крейсер «Червона Украина».

Капитан-лейтенант медленно повернулся к нему.

— Тридцать пятая батарея? — спросил он.

— Она, — сказал Калюжный.

Дальше они говорили минут двадцать, и я не понимал примерно половину слов.

Потом Калюжный подошёл ко мне. Глаза у него были красные, и он этого не скрывал.

— Васько.

— Ну.

— Я ж три года на суше, — сказал он. — Три года, понимаешь? Я уж думал, всё, списали, а вони — помнят!

— И что теперь?

— А теперь мы через лиман пойдём, — сказал Петро и вдруг заулыбался во всё лицо. — На воде. С флотом. Ты понимаешь, шо це таке?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь, — счастливо сказал он и пошёл обратно к морякам.

Глава 19

Приказ пришёл девятнадцатого августа, и в нём было написано всё, кроме главного. Главное — что мы пойдём через лиман, а не вдоль — нам сказали устно, в блиндаже, при закрытом входе, и после этого из блиндажа никого не выпускали двадцать минут, пока полковой особист собирал подписки о неразглашении.

— Одиннадцать километров, — сказал Востриков, водя карандашом по карте. — Ширина в самом узком месте — шесть. Мы пойдём не в узком.

— А почему не в узком?

— Потому что в узком