"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Карту я отправил назад, к берегу, с посыльным, потому что она стоила дороже, чем весь наш батальонный узел.

Через виноградник мы вышли к дороге, и на дороге нас наконец заметили. Заметил мотоциклист — ехал по своим делам, в темноте, без фары, и уткнулся прямо в голову колонны.

Он развернулся так быстро, что я даже не успел скомандовать. Пшеничный снял его на семидесяти метрах, в спину. Мотоцикл проехал ещё метров тридцать сам по себе и лёг в кювет, и мотор его работал ещё минуты полторы, а потом заглох.

— Всё, — вздохнул я. — Началось.

Через три минуты в Аккермане завыла сирена.

* * *

Батарея стояла на обрыве в километре к югу, и это была наша задача, потому что через двадцать минут за нами должна была пойти вторая волна, а батарея на обрыве, бьющая по воде прямой наводкой — это конец второй волны.

Четыре орудия, стапятидесятимиллиметровые, в бетонных двориках, и при них человек шестьдесят. Всё это было на трофейной карте, вплоть до расположения погребов, и поэтому шли мы туда не наугад.

Мы пришли к ним с суши, с той стороны, откуда никто не приходит.

— Мятлев — левый фланг, два дальних дворика. Гацоев — правые. Колька — прикрываешь дорогу от города, они пришлют помощь. Лунарь, Шабанов, Кабанов — со мной, идём в центр, на пост управления. Начинаем, когда я начну.

Пост управления был бетонный, приземистый, с щелями, и в нём горел свет. Мы дошли до него по канаве, а последние двадцать метров — по-пластунски, и я успел заглянуть в щель.

Внутри было пятеро: три немца и двое румын, и они как раз получали приказ по телефону, потому что старший из них кивал в трубку и повторял.

Я показал Шабанову на дверь, а Лунарю — на щель.

Лунарь бросил в щель гранату.

Внутри рвануло, из щелей пошёл дым, и я услышал крик. Шабанов вынес дверь плечом, мы вошли, и добивать пришлось троих, потому что о двух других позаботилась граната.

— Телефон! — я нашёл трубку, висящую на шнуре, и оборвал шнур.

Снаружи уже работали все. Мятлев на левом фланге вошёл в дворики быстро и тихо, и первый расчёт вырезал ножами весь, потому что расчёт лежал под орудием и спал. Второй проснулся, и там пошла стрельба.

Гацоев на правом столкнулся с румынами, и румыны, к моему удивлению, начали драться. Дрались они минуты три, потом кто-то из них крикнул что-то, и всё кончилось разом: они побросали оружие и подняли руки. Все, кто был жив — человек двадцать.

— Товарищ капитан! — заорал Гацоев. — Что с ними делать⁈

— Согнать в кучу, посадить, двоих часовых!

— Их двадцать!

— Значит, посади плотнее!

Вот тут и вылезло то, о чём я думал ещё с весны.

Кабанов подошёл ко мне и спросил, глядя в сторону:

— Товарищ капитан. А правда, что теперь пленных надо всех беречь?

— Правда.

— А чего так?

— Потому что война кончается, — сказал я. — И потому что приказ.

— Ага, — сказал Кабанов и пошёл.

Он воевал с сорок первого, начал с Гомеля, и в сорок первом-втором никаких пленных никто не брал ни с той стороны, ни с этой, и это было нормально, и он это знал как норму. А теперь ему говорили, что норма другая.

Ломало это не только его.

* * *

Помощь из города пришла через двадцать минут, как я и думал, и пришла на трёх машинах.

Колька их встретил грамотно: пропустил головную до самого поворота, а потом одновременно ударил по кабине первой и по кузову третьей, а вторая осталась зажатой посередине, на дороге, где ни развернуться, ни съехать.

Из кузовов посыпались.

— Не давай развернуться! — орал Колька своим. — Бей по кюветам!

Немцы были не гарнизонные тыловики, а нормальная пехота, и они работали правильно: залегли в кюветах по обе стороны дороги и стали отстреливаться.

Я привёл к Кольке взвод Мятлева, освободившийся на батарее.

— Что у тебя?

— Человек шестьдесят, товарищ капитан! Держат оба кювета!

— Мятлев, обходишь правый по винограднику. Колька, держишь фронтом, не суйся. Гриша, со мной, идём левым.

Левый кювет мы обошли через какой-то сарай и вышли им во фланг с шестидесяти метров. В кювете лежать удобно, пока по тебе бьют спереди. Когда начинают бить вдоль — в кювете начинается ад, потому что кювет прямой.

Мы прошли его весь, от начала до конца, длинными очередями, и Шабанов на середине сменил диск, а я на середине же поймал себя на том, что считаю вслух, и не мог понять, зачем считаю.

Потом с правой стороны начал Мятлев. Через шесть минут на дороге всё кончилось. Уйти успели человек десять. Ушли в город, и я их не преследовал, потому что такой задачи перед нами не ставилось.

К пяти утра на нашем участке высаживалась вторая волна, и высаживалась она спокойно, потому что батарея на обрыве молчала. Аккерман взяли к вечеру двадцать второго, и брали его уже не мы, а те, кто пришёл за нами.

Мы вошли в город вечером, на зачистку, и я впервые увидел, как враги сдаются целыми подразделениями. Роты и батальоны, со всем имуществом, с офицерами во главе, организованно превращались в колонны. Румынская часть в полном составе построилась на площади и ждала, пока к ней кто-нибудь подойдёт и примет.

Я стоял и смотрел, как мимо идёт колонна человек в четыреста, а конвоируют её шестеро наших с автоматами, и конвоирам скучно. Вспомнился рейд по тылам из 41-го, когда мы втроем неплохо покошмарили тылы врага и освободили колонну наших. Впрочем, наших тогда конвой нормальный охранял, а здесь — чисто символический.

Рядом со мной стоял Калюжный, и лицо у него было странное.

— Петь.

— Шо?

— Ты чего?

— Та ничого, — сказал он. — Дывлюсь. — Он помолчал. — Знаешь, шо я думаю? Я думаю: где ж вы, гады, у сорок первому були такие ласковые.

— Их в сорок первом не было. Они в сорок первом дома сидели.

— Знаю, — сказал Калюжный. — А всё равно.

Крепость я пошёл смотреть на следующее утро, и взял с собой всю роту — я же обещал ей вооруженный