"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Логика была железная, и мне она нравилась.

Немцы и румыны держали западный берег лимана уже четыре месяца и держали его как тыловой рубеж — то есть без особого рвения. Аккерман, он же Белгород-Днестровский, стоял там же, где стоял шестьсот лет до этого: крепость на берегу, город вокруг крепости, порт. Гарнизон сидел в городе. Батареи стояли на обрыве и смотрели на воду.

Смотрели они, впрочем, в узкое место.

— Наша задача — высадиться севернее города и выйти к нему с суши, — сказал Востриков. — Ваша рота идёт в первом эшелоне, с моряками. Задача: захватить и удерживать участок берега, чтобы туда встала вторая волна. Дальше по обстановке.

— Плавсредства?

— Флотилия даёт бронекатера и тендеры. Плюс всё, что собрали местные рыбаки, — Востриков поднял глаза. — А собрали они, товарищ капитан, много. Они это добро с сорок первого прятали по камышам.

* * *

Двадцать первого, за полдня до погрузки, к нам приехал политотдел. Приехал он в единственном числе и звался капитаном Нечаевым.

Политруков как таковых не было уже второй год — должность упразднили осенью сорок второго вместе с институтом комиссаров, и вместо них появились замполиты, инструкторы и агитаторы. Рота, разумеется, всех их по-прежнему звала политруками, и переучиваться не собиралась.

Нечаев был невысокий, лет тридцати, в очках и с планшетом, набитым газетами. Голос у него был сорванный — он говорил в тот день, по его собственному признанию, седьмой раз с утра, и до вечера ему предстояло ещё три.

Я построил роту в саду.

— Товарищи бойцы, — начал он, голос сразу поехал вниз, и он откашлялся. — Извините. Товарищи бойцы. Я буду коротко, потому что у вас сегодня работа, а у меня ещё три роты.

Рота смотрела на него без всякого выражения. Рота за три года наслушалась всякого и умела стоять и пропускать мимо ушей что угодно.

— Мы подошли к государственной границе, — сказал Нечаев. — Через несколько дней вы её перейдёте.

Вот тут рота начала слушать.

— И вот об этом я и приехал говорить, а не про международное положение, — продолжил он. — Потому что дальше начнётся то, к чему вас никто не готовил. Вы три года шли по своей земле. Вы освобождали своих. Вам никто не объяснял, как себя вести, потому что и объяснять было нечего: свои есть свои.

Он снял очки, протёр их и надел обратно.

— А там будут чужие. И вот тут я вам объясню три вещи, и прошу их запомнить, потому что за них будут отвечать не только вы, но и ваш командир. Первое. Мы приходим не мстить населению, мы приходим его освобождать. Мы приходим бить германскую армию. Румынский крестьянин Гитлеру не родственник, он такой же мужик, как вы, и хату его в сорок первом никто не жёг только потому, что она далеко стояла. За мародёрство, за насилие и за самоуправство будет трибунал. Не пугаю — говорю как есть.

Нечаев обвел нас взглядом и продолжил:

— Второе. Пленных брать. Всех, кто поднял руки, брать живыми и сдавать в тыл. Я знаю, о чём вы сейчас думаете. Я в сорок первом отходил от Днепра и знаю, что тогда никто никого не брал. Но сейчас сорок четвёртый, и правила другие, и не потому, что мы подобрели, а потому, что нам это выгодно.

— Чем выгодно? — спросил кто-то из строя.

— Тем, что румын, который знает, что его возьмут в плен, сдаётся, — сказал Нечаев. — А румын, который знает, что его пристрелят, дерётся до последнего и убивает при этом наших. Каждый сдавшийся — это ваш живой товарищ. Каждый пристреленный поднявший руки — это десять его земляков, которые будут драться насмерть, потому что им расскажут.

В строю зашевелились. Я стоял сбоку и слушал внимательно, потому что это была та редкость, когда человек из политотдела говорил вещи не просто правильные, а работающие. Он не сказал ни слова про гуманизм и классовую солидарность, и правильно сделал: солидарность с румынами этой роте объяснять бесполезно, а вот к сослуживцам солидарности хоть отбавляй.

— Третье, — сказал Нечаев. — Румыния скоро выйдет из войны.

Строй загудел.

— Тихо! Я не сказал «вышла», я сказал «скоро выйдет». Обстановка к тому идёт, и вас об этом извещаю заранее, чтобы потом никто не удивлялся и не наделал глупостей. Может статься, что через неделю румын, в которого вы сегодня стреляете, будет вашим союзником и пойдёт с вами в одном строю.

— Как это — в одном строю? — не выдержал Шабанов. — Ишь хитрожопые какие — как нападать, так с Гитлером, а как огребать — так сразу против Гитлера!

— Боец, а ты бы хотел, чтобы румыны продолжали сражаться до последнего? — прищурился на него Нечаев.

Шабанов пожевал губами и буркнул:

— Никак нет, товарищ капитан.

— Румыны по нам стреляли, — продолжил Нечаев. — И вы по ним стреляли. А теперь будете стрелять в одну сторону. Это, товарищ боец, называется политика. С ней не спорят.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, устало:

— Мне самому не нравится. У меня брат под Одессой в сорок первом лёг, как раз от румынских рук. Так что я тут перед вами не от радости выступаю, а потому что это правильно.

Вот после этой фразы рота его и услышала окончательно.

— Вопросы?

— Товарищ капитан, — поднял руку Тюлькин, и я внутренне напрягся. — А трофеи?

— Трофеи с убитого противника — берите. Трофейные склады — только через начальника трофейной службы, и не вздумайте иначе. А имущество гражданского населения — это не трофеи, товарищ старшина. Это статья.

— Понятно, — сказал Тюлькин с явным сожалением.

— А если гражданский сам даёт? — спросил кто-то. — Ну, вино там, или яблоки?

— Даёт — берите и скажите спасибо, — сказал Нечаев. — Только вы, товарищи, сами понимаете разницу между «дал» и «дал, потому что у вас автомат». Надеюсь, что понимаете.

Уехал он через двадцать минут, оставив нам пачку газет и обещание заглянуть после операции.

* * *

Грузились в ночь на двадцать второе, в камышах, в полной темноте, и грузились так, как нас учили две недели: по одному, через нос, с распределением по бортам.

Калюжный ходил вдоль лодок и следил. За эти две недели он изменился.