"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Оно готовилось севернее, в Белоруссии, и должно было начаться летом, и по сравнению с ним всё наше южное направление было второстепенным театром, куда до поры не дадут ни резервов, ни снарядов, ни авиации. Мы тут сидели в тени. Нас держали в тени намеренно и правильно, и когда северные дела кончатся, вспомнят и о нас.

Я знал даже приблизительно когда. Не число, но месяц — август. И вот с этим знанием я четвёртый месяц ходил по расположению, слушал, как бойцы и коллеги-офицеры гадают, когда пойдём, и молчал.

Молчать было легко. Тяжелее было другое. Тяжелее было то, что за эти четыре месяца я в первый раз с сорок первого года начал жить не по дням.

Раньше как: есть сегодня, есть завтра, дальше не считается. А тут вдруг обнаружилось, что есть июль, а за ним будет август, а до августа надо чем-то заниматься, и надо чинить сапоги, потому что до августа они не доживут. И это оказалось непривычно до тошноты.

Рудько мне тогда, в марте, сказал: вы живёте как в командировке.

Правильно сказал, гад.

* * *

В расположении меня встретил Тюлькин, и встретил он меня новостью.

— Товарищ капитан! А у нас Мятлев приехал.

— Когда?

— Вчера вечером. Вас не было, я его на довольствие поставил и спать положил.

Мятлев сидел на завалинке в новом обмундировании и чистил сапоги, и по одному тому, как он их чистил, было видно, что он их чистит второй час подряд от нечего делать.

Увидев меня, он встал:

— Товарищ капитан! Младший лейтенант Мятлев из состава курсов младших лейтенантов прибыл для дальнейшего…

— Иди сюда.

Обнялись. Он похудел на курсах, что удивительно, потому что на курсах обычно наоборот, и от него пахло новым сукном.

— Ну как? — спросил я.

— Нормально, — сказал Мятлев. — Топография тяжело шла. Я на местности всё вижу, а на бумаге у меня карта не сходится, хоть режь. Три раза пересдавал.

— Сдал?

— На тройку. Зато по тактике пятёрка, — он помолчал. — Товарищ капитан, там на тактике задачки такие… Я одну решил, а мне говорят: неправильно, по уставу вот так. Я говорю: так по уставу у меня взвод весь ляжет. А майор говорит: устав, товарищ курсант, писали не вы.

— А ты что?

— А я говорю: так точно, не я. Но ложиться-то будет мой взвод.

— И?

— И тройку по уставу отхватил, — вздохнул Мятлев. — Зато пятёрку по тактике. Я так и не понял, как это вышло.

Рота, разумеется, собралась вокруг за две минуты, и рота, разумеется, немедленно начала.

— Гля! — заорал Шабанов от кухни. — Был старший сержант, стал младший лейтенант! Понизили человека!

— Понизили, — подтвердил Калюжный с большим удовольствием, потому что эту шутку он терпел на себе полтора года и наконец дождался возможности передать эстафету кому-то еже. — Оце як мене. Мене вже двичи понижали.

— А если ещё раз понизят?

— А тоди буде просто лейтенант, — объяснил Калюжный. — А потом старший. А потом капитан. Так и понижают, пока до генерала не понизят.

Мятлев слушал это с непроницаемым лицом.

— Всё? — спросил он, когда стихло.

— Всё, — ответил Шабанов.

— Тогда второй взвод ко мне. Проверю, чему вы тут без меня научились.

Вскоре второй взвод смеяться перестал.

* * *

Двадцать девятого июля нам поставили стандартную задачу: сплавать на тот берег, посмотреть, кто сменил румын на участке у изгиба, и, если получится, кого-нибудь принести. Пошли восемь человек: я, Мятлев, Лунарь, Кабанов и четверо из второго взвода.

Переправились в час, на двух лодках, тихо, и на том берегу час лежали в лозняке, слушая. Слушать было нечего. Немцы на этом участке вели себя так, как ведут себя войска, которые стоят четвёртый месяц: ракету пускали раз в двадцать минут, по расписанию, часовые ходили по одному и там, где им удобно, а не там, где положено.

— Товарищ капитан, — шепнул возмутился Лунарь. — Они тут совсем разленились.

— Тем лучше.

Мы прошли передний край между двумя ячейками и вышли к ходу сообщения. По нему дошли почти до блиндажей, и вот тут выяснилось, что участок сменили не румыны на немцев, а немцы на немцев, только новых.

Новые не ленились. Первый же встречный — а встретили мы его на повороте хода, лицом к лицу, с трёх шагов — не растерялся и не заорал. Он рванул затвор.

Мятлев ударил его в грудь ножом раньше, чем тот дослал. Ударил и придержал, но винтовка всё равно лязгнула о стенку.

— Уходим! — шепнул я.

Не ушли.

Из ближнего блиндажа вышли двое, и один из них посветил фонарём вдоль хода, и луч упёрся в нас. Скрытность была утрачена, и я снял того, что с фонарём, короткой очередью. Фонарь упал и покатился, продолжая светить. Второго Кабанов свалил прикладом, и мы взяли его — просто потому, что он оказался ближе всех и был оглушён, и потому что уходить пустыми после такого шума было совсем уж обидно.

— Тащим! Лунарь, Кабанов — на нём. Мятлев, прикрываешь. Остальные — к реке, бегом!

Двести метров до лозняка мы бежали под ракетами. Их пустили сразу три, одну за другой. Стало светло, и по нам открыли огонь из двух точек.

Немец, которого мы тащили, начал приходить в себя и упираться.

— Он брыкается! — выдохнул Кабанов на бегу.

— Ну так втащи ему!

Как дети малые, никакой инициативы без командира.

Кабанов втащил немцу, и тот перестал дергаться, целиком направив свое внимание на разбитый нос.

До лодок добежали шестеро — двоих из второго взвода срезало на последних тридцати метрах, обоих очередью, и подобрать их мы не могли никак: там было открытое, и по этому открытому уже работали два пулемёта.

Обратно шли на одной лодке, потому что вторую пробило в трёх местах, и она набирала воду. Восемь человек, пленный и вода по колено. Гребли руками и касками.

На середине реки Лунарь вдруг засмеялся.

— Ты чего? — спросил я.

— Да так, — сказал он, вычерпывая каской. — Подумал: три года по чужим квартирам лазал, ни разу не попался. А тут по чужому окопу прошёл — и на тебе.

— Не сравнивай.

—