"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Аккерманская крепость, товарищи туристы… — начал я.

Народ грохнул.

— … Стоит на берегу лимана с четырнадцатого века. Великолепный образчик архитектурного мастерства средних веков.

Мы вошли в ворота, бойцы задрали голову.

— Нихера себе! — восхитился Бабенко.

— Стены толщиной в два человеческих роста, — продолжил я. — Двадцать шесть башен, ров, три двора.

— Товарищ капитан, а это кто строил? — спросил Колька.

— Сперва — молдаване, — ответил я. — Потом турки достраивали. Потом наши эту крепость брали. Раз пять или шесть. Суворов, кстати, брал, а теперь берем мы. Традиция, мать ее.

Бойцы великодержавно загоготали, и мы вошли во внутренний двор. Там была трава, битый камень и следы недавнего: гильзы, брошенный ящик, чей-то сапог.

Немцы держали здесь склад и наблюдательный пункт. Наши вчера выбивали их из угловой башни, и на башне были видны свежие сколы от снарядов — белые пятна на сером, очень заметные.

Колька подошёл к стене и потрогал её ладонью.

— Шестьсот лет, — сказал он. — А мы её вчера из пушек.

— Не мы. По ней тут все стреляли, кому не лень. Шестьсот лет стреляют, и ничего.

— И ничего, — согласился он.

Он походил по двору, посмотрел вверх, на бойницы, потом сел на камень.

— Товарищ капитан.

— Ну.

— Я вот думаю, — сказал Колька. — Мы ж скоро за границу пойдём.

— Пойдём.

— А там ведь такого много будет? Ну, вот такого.

Он показал рукой на стены.

— Много, — сказал я. — Гораздо больше, чем тут.

— А вы откуда знаете?

— Так старая Европа, — развел я руками. — Здесь, Колька, каждый метр кровью веками пропитывали, а границы перерисовывали раз в пятилетку. Ну и красивости строили. Не только такие, — кивнул на крепость. — А гражданского характера. Венская опера, например. Хочешь посмотреть?

— Очень, — признался Колька. — И на другое тоже — когда еще за границу попаду?

— Посмотрим, — улыбнулся я.

Он пошёл к воротам, а я остался стоять у стены, которой шестьсот лет и которая переживёт нас всех, и думал я в этот момент о том, что до Вены восемь месяцев, и что за эти восемь месяцев будет Будапешт и много другого, а про Будапешт я знаю слишком много.

Двадцать третьего августа Румыния объявила о выходе из войны и повернула оружие против немцев. Мы узнали об этом двадцать четвёртого, из сводки, и рота отреагировала на это в высшей степени практически.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин. — А трофеи с румынов брать можно будет?

— Нельзя.

— Жалко, — вздохнул Тюлькин. — У них хорошие фляги.

Глава 20

Государственную границу мы перешли шестого сентября, в половине одиннадцатого утра, по мосту через какую-то безымянную речку.

Я ждал от этого момента чего-то особенного и заранее себя ругал за то, что жду.

Ничего особенного не случилось.

Мост как мост, речка как речка, на той стороне такая же пыльная дорога и такие же кукурузные поля. Столб стоял, но столб был румынский и стоял он криво, а нашего не было вовсе — его, надо думать, свалили ещё в сорок первом и с тех пор поставить не удосужились.

Рота прошла по мосту молча.

Потом Шабанов остановился на той стороне, обернулся, посмотрел на мост и сказал:

— И всё?

— И всё, — подтвердил Калюжный.

— Так а граница-то где?

— Позаду.

Шабанов ещё раз посмотрел на речку метров десяти шириной.

— Не, ну хоть бы забор какой, — сказал он с обидой. — Три года шли.

Тюлькин отковырял от перил щепку и убрал в карман. Я видел, но ничего не сказал.

Румыния оказалась бедной.

Вот этого рота не ожидала совсем. Три года бойцам объясняли — и они сами себе объясняли, — что там, откуда пришли немцы, всё жирное, сытое и краденое. И вдруг выяснилось, что румынская деревня беднее нашей.

Хаты глиняные, крыши камышовые, полы земляные. Дети босые в сентябре, и не потому, что тепло, а потому что обуви нет. Мамалыга вместо хлеба. Волы вместо лошадей.

— Товарищ капитан, — сказал Кабанов на второй день, глядя, как баба гонит двух коз мимо колонны. — А чего они тогда к нам полезли?

— А вот за этим и полезли.

— За чем?

— За тем, чтоб не так жить.

Кабанов подумал.

— Дурные, — сказал он наконец. — У нас-то тоже не сахар.

Немецкие части в это время шли на запад тем же маршрутом, что и мы, только быстрее, и вперемешку с нами, и от этого происходила полная неразбериха.

Двенадцатого сентября мы напоролись на них у деревни, названия которой я не запомнил. Дело было так: моя рота шла в головной походной заставе, впереди полка, и в деревню вошла спокойно, потому что дозор доложил, что деревня пустая.

Деревня нихрена пустой не была.

В ней сидела немецкая колонна — человек двести, три грузовика и одно самоходное орудие, — и сидела она там со вчерашнего вечера, потому что кончился бензин.

Мы поняли это одновременно.

— К бою!!! — заорал я, падая за колодезный сруб.

Первая очередь прошла над самым срубом, выбив щепу мне в лицо.

Дальше было плохо, потому что мы вошли в деревню на пятьдесят метров и оказались на улице, а они были во дворах, за плетнями и в хатах, и их было в три раза больше.

— Гацоев, левые дворы! Мятлев, правые! Колька, назад к околице и держи, чтоб они за нами не вышли! Лунарь, Шабанов, Кабанов — за мной!

— Куда⁈

— К самоходке!

Самоходка стояла посреди улицы без горючего, но с боекомплектом, и если бы её экипаж успел сесть, она бы простреливала улицу всю до конца, а нам по этой улице отходить.

Мы шли к ней дворами, по огородам, через плетни.

Плетень, если кто не знает, ломать нельзя — шумно. Через плетень надо переваливаться сверху, животом, и это долго и неудобно, особенно когда по улице в двадцати шагах бьют.

Три плетня. Тыквенная ботва. Какой-то сарай, в котором орал перепуганный поросёнок.

Экипаж уже бежал к машине — трое, от крайней хаты.

— Шабанов, левого! Лунарь, дальнего!

Я взял среднего сам, короткой очередью, метров с тридцати, и он упал, не добежав до гусеницы шага четыре.

Оставшиеся двое