"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

насмешка, а не сводка, потому что «спокойно» писали в те дни, когда замерзало по двести человек. Не нравится мне традиция не расстраивать начальство.

Памятник стоял в стороне, на вершине — каменная башня, огромная, с бронзовым львом. Мы поднялись к нему по лестнице.

Внутри башни лежали кости. Саркофаг, а в нём — останки тех, кого собрали на перевале. На стенах — плиты, а на плитах имена.

Русские имена.

Рота вошла и остановилась. Шабанов, шедший первым, вдруг снял шапку. За ним снял Мятлев. Потом остальные, вразнобой, кто быстрее, кто медленнее, и через несколько секунд вся рота стояла с непокрытыми головами.

Гацоев встал смирно. Сам. Никто не командовал. Никто не произносил речей. Постояли минуты три и вышли.

На воздухе Калюжный закурил и сказал, глядя вниз, в долину:

— Васько.

— Ну.

— Их сюда за тем же прислали, шо и нас?

— За тем же.

— И они тут полегли.

— Полегли.

— А болгары нас через шестьдесят семь лет вином поят, — сказал он. — Выходит, не зря.

Он затянулся.

— Слухай, — сказал он вдруг совсем другим голосом. — А через шестьдесят семь лет от нас — це який год буде?

Я посчитал.

— Двенадцатый, — сказал я. — Две тысячи двенадцатый.

— Ох ты, — Калюжный присвистнул. — Це ж сколько! И шо, будут помнить?

Я стоял и смотрел на башню с бронзовым львом.

— Будут, — ответил я. — Некоторые будут.

Спускались с перевала под вечер. Лунарь весь спуск шёл рядом со мной и молчал, а молчащий Лунарь — это признак того, что человек что-то обдумывает.

— Ну говори, — сказал я наконец.

— Вот эти все башни, крепости, — он неопределённо махнул рукой назад, на Шипку. — Их же кто-то строил. Каменщики какие-нибудь. И они, поди, думали, что оно навсегда.

— Думали.

— А оно вон как вышло: мы тут ходим, шапки снимаем, а тех каменщиков никто и по имени не знает.

Он помолчал.

— Я вот думаю, — сказал Лунарь. — Может, зря я всю жизнь по чужим окнам лазал. Может, надо было чего-нибудь строить.

— Так построишь ещё.

— Да куда мне, — он засмеялся. — Я, товарищ капитан, ничего не умею, кроме как замки открывать.

— Значит, будешь замки делать. Раз ты их так хорошо открываешь, ты и запирать должен уметь лучше всех.

Лунарь остановился посреди дороги.

— А ведь верно, — удивился он. — Вот же ж! А я и не подумал.

Глава 21

Венгрия началась с закрытых ставень. Мы вошли в первое венгерское село шестого октября, около полудня. Село было целое, жилое, с дымящими трубами — и абсолютно пустое на вид. Ни одного человека на улице. Ставни закрыты все до единого, двери заперты, собаки во дворах молчат, потому что их загнали в будки, сараи и сени.

Рота шла по тихой, безлюдной улице, и после Болгарии это было непривычно.

— Товарищ капитан, — тихо спросил Бабенко. — А они где?

— Дома.

— А чего не выходят?

— А ты бы вышел?

Он подумал и не ответил. На середине улицы из калитки всё-таки вышла женщина — старая, в чёрном, с ведром. Она посмотрела на колонну, поставила ведро, плюнула на землю и ушла обратно, аккуратно закрыв за собой калитку.

Шабанов удивленно проводил её взглядом.

Разница объяснялась просто, но политрук донес ее до нас хреново — пришлось мне добавить:

— Болгары с нами не воевали, мужики, а венгры — да. С самого сорок первого. Под Воронежем стояли, под Сталинградом. Вторая венгерская армия в сорок третьем целиком в нашу землю легла — сто тысяч за две недели. Почти в каждой венгерской семье кто-то не вернулся.

— А нам теперь что, в жопу их целовать⁈ — справедливо возмутился Бабенко.

— А зачем они тебе вообще? — удивился я. — Тебя че, мнение какого-то венгра волнует?

Мужики оживились, постебались над Бабенко, и мы дружно решили, что венгры могут дуться сколько угодно — их все равно никто не спрашивает. Но был и другой вывод.

— Значит, будут драться, — подытожил Гацоев.

— Будут.

Гацоев помолчал.

— Плохо, — сказал он наконец. — Когда за свою землю — это долго и большой кровью.

* * *

Пуста оказалась хуже, чем я думал. Привычная для нас степь все-таки холмится, в ней есть балки, ложбины и промоины. Пуста оказалась абсолютно плоской — на двадцать километров вокруг ни одного бугра, ни единой складочки, только сжатые поля, редкие хутора и тополиные посадки вдоль дорог.

Совсем непригодно для работы разведроты. Три года мы учились подходить незаметно, и у нас получалось. Здесь человека видно за полтора километра, группу — за два. Единственное укрытие — кукуруза, но ее уже успели убрать.

— Товарищ капитан, — подошел ко мне Пшеничный на второй день. — Я здесь не работник.

— Позиции нету, — кивнул я.

— Лечь некуда, — кивнул в ответ снайпер. — Меня отовсюду видно, и мне тоже всё видно, а это одно и то же.

Приспосабливаться пришлось быстро, и приспособились мы двумя способами.

Первый придумал Мятлев: работать не пешком, а на машинах. По пусте всё ездит по дорогам, потому что съезжать некуда, и в этой мешанине отходящих и наступающих трофейный грузовик с людьми в кузове не вызывает вопросов, если не тормозить и не смотреть по сторонам.

Второй придумал Лунарь: работать по хуторам. Хутор на пусте — это единственная вертикаль на много километров, и на хуторе всегда есть чердак, с которого видно все.

— Только на чердаке сидеть надо тихо, — объяснял он бойцам. — И не курить. И не сцать через дырку в полу.

Мужики загоготали — был один такой случай.

Дебрецен брали двадцатого октября, и это был танковый бой, а не наш. Наши и немецкие танки шли по пусте лавой, потому что маневрировать на такой равнине можно как угодно, и это было единственный раз за всю войну, когда я видел танковое сражение целиком, с чердака, как на макете.

Зрелище было страшное и завораживающее. Горело всё поле. Машины ходили кругами, вставали, стреляли, дымили, и над всем этим висела пыль вперемешку с копотью, в которой нихрена кроме вспышек разобрать было нельзя.

Наша задача была скромной: сидеть на чердаке хутора в четырёх километрах