"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Тюлькин был счастлив, как ребёнок.

— Товарищ капитан! — докладывал он, сияя. — Там шоколад! Ящиками! И консервы! И, вы не поверите, там сгущённое молоко!

— Много?

— Много!

— Учти всё и сдай по описи.

Лицо Тюлькина сделалось таким, что я даже пожалел.

— Всё? — переспросил он убитым голосом.

— Всё, что учтено, — уточнил я. — Порфирий Игнатьевич, я тебя третий год знаю. Я же не спрашиваю, сколько ты учтёшь.

Тюлькин просветлел и убежал.

А гуся мы съели. Отличный оказался.

* * *

Четырнадцатого декабря мы въехали в Мартонвашар. Мартонвашар — село как село, километрах в тридцати юго-западнее Будапешта. Немцев в нём не было, они ушли за сутки до нас.

А на краю села стоял настоящий замок. Двухэтажный, белый, с башенками, с зубцами по верху, со стрельчатыми окнами и с парком вокруг — вернее, с тем, что от парка осталось, потому что парк за последние недели вырубили на дрова примерно наполовину.

Лунарь увидел его из кузова и встал.

— Товарищ капитан.

— Вижу.

— Товарищ капитан, это ж…

— Вижу, Лунарь.

— Это ж замок!

Я посмотрел на часы. Приказ на движение был к семнадцати ноль-ноль, а времени — половина второго.

— Да сходим, сходим, — успокоил я вора. — Все пойдем, три часа есть.

У ворот нас встретили. Их было двое: мужчина лет шестидесяти в застёгнутом на все пуговицы пальто и женщина примерно того же возраста, и стояли они плечом к плечу поперёк дороги, как будто собирались нас не пустить.

Мужчина заговорил по-немецки, и говорил он медленно и раздельно, как говорят с теми, кого считают не вполне понимающими. Немецкий у меня был плохой, но десяток слов я знал, а слово «музей» знают все.

— Руссу! — крикнул я. — Шпрехаешь?

— Чуть-чуть, товарищ капитан. Плохо.

— Иди сюда, плохо лучше чем никак.

Через Руссу, с пятого на десятое, выяснилось следующее. Мужчина — смотритель. Женщина — тоже смотритель. Замок принадлежит хозяину, хозяин уехал. В замке находятся ценные вещи, картины, мебель и рояль. Господа офицеры, разумеется, могут войти, поскольку остановить их некому, но смотрители просят иметь в виду, что это культурная ценность.

Он сказал это ровно, вежливо и с таким лицом, что стало абсолютно ясно: он ждёт, что мы всё вынесем, и заранее с этим смирился, но хочет, чтобы мы знали, что он смотрел.

Я разозлился.

— Переведи ему, — сказал я. — Дословно. Мы не воры. Мы разведрота Красной Армии, и пришли культурно обогатиться. Ничего из замка вынесено не будет. Я лично отвечаю.

Руссу перевёл. Смотритель выслушал, кивнул и не поверил ни единому слову — это было написано у него на лице крупными буквами.

— Да и хер с ним, Фомой Неверующим, — отмахнулся я и поставил у ворот часового — отпугивать тех, кто хочет не культурных, а материальных ценностей.

Часовой помог — дед оживился, что-то сказал женщине, и та, сходив во флигелек, принесла ключи.

Внутри было холодно и пахло пылью. Мебель стояла в чехлах, картины висели, на паркете лежал слой сора, потому что топить давно перестали, а окна кое-где выбило.

Рота шла по залам гуськом, и рота молчала. Я знал это молчание. Так молчат в музее люди, которые в музее никогда не были и не уверены, что здесь можно дышать. Я по пути пролистывал старенький, найденный дня три назад путеводитель с обгоревшей обложкой. Запомнив нужное, убрал в планшет и начал экскурсию:

— Товарищи туристы!

— Ну! — обрадовался Шабанов, которому явно полегчало.

— Замок называется Брунсвик. Построен в восемнадцатом веке. Принадлежал венгерским графам Брунсвикам.

— Графьям, — уточнил Шабанов удовлетворённо.

— Графьям, — согласился я. — Замок как замок, но однажды здесь жил целый Бетховен.

Пауза.

— Кто? — не понял Кабанов.

— Композитор, — ответил Колька, и сказал он это таким голосом, что все обернулись. — Товарищ капитан. Вы сейчас серьёзно?

— Совершенно.

— Тот самый Бетховен?

— Тот самый. Он сюда приезжал, гостил, учил графских дочек музыке и, по слухам, был влюблён в двух из них.

— В обеих сразу? — оживился Шабанов.

— По очереди, Гриша. По очереди.

Рота одобрительно загудела, потому что вот это было ей понятно и близко.

Колька покрутил головой:

— Товарищ капитан, а где он жил? В какой комнате?

— А вот этого я не знаю.

Смотритель, который таскался за нами следом и всё это слушал через Руссу, вдруг вмешался. Он что-то сказал — длинно, с интонацией человека, который решил, что молчать больше не может — и Руссу начал переводить, спотыкаясь.

— Он говорит… товарищ капитан, я не всё понимаю… он говорит, что тут летом жил, в тысяча восемьсот первом. Целое лето. И что он был влюблён и что тогда… тут я не понял слово… что он тогда написал музыку. Он говорит название, а я не знаю, как по-нашему.

— Пусть скажет по-немецки.

Смотритель сказал.

— Mondscheinsonate.

Я знал два слова из этого: Mond — луна, Schein — свет.

— Лунная соната, — перевел я.

В зале стало очень тихо.

А потом сзади, из-за спин, раздался совершенно потрясённый голос Лунаря:

— Чего⁈

Рота повернулась к нему вся. Я сообразил в чем дело не сразу, но сообразил и с улыбкой повторил:

— Лунная, — повторил я.

— Товарищ капитан, — Лунарь стоял посреди зала и хлопал глазами. — Товарищ капитан, я ж… меня ж…

Мужики грохнули и начали подкалывать вора тем, что одной из «вдохновивших» Бетховена дочек был именно он.

— Мужики, у нас Лунарь — тёзка! Тёзка Бетховена!

— Не тёзка, а…

— Тёзка сонаты! — уточнил Мятлев, и от этого рота легла окончательно.

Лунарь стоял красный, отбивался и был при этом чудовищно, невероятно доволен. Смотритель смотрел на всё это с выражением полного непонимания, и я, признаться, не взялся бы объяснить ему, что происходит, даже если бы говорил по-немецки свободно.

Рояль стоял в дальнем зале, под чехлом. Колька подошёл к нему и остановился в двух шагах.

— Ну? — сказал я.

— Товарищ капитан, он же в чехле.

— А ты сними, Коль.

— Может нельзя, — смутился он.

Я повернулся к смотрителю и вопросительно посмотрел на него. Дед понял, подошел и снял