"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Рояль был черный, старый, старый, с потемневшими клавишами. Колька сел, помолчал, тронул одну клавишу.

Звук пошёл по холодному залу, и оказалось, что зал этот отвечает — гулко, длинно, совсем не так, как хата.

— Расстроен, — вздохнул Колька. — Но не сильно.

Он прошёлся по клавишам обеими руками, поморщился, попробовал ещё раз. К нему подкатил Лунарь:

— Коль.

— Что?

— А сыграй.

— Чего сыграть?

— Эту, — Лунарь помялся, разглядывая паркет. — Лунную.

Колька обернулся к нему.

— Я её не всю помню.

— Так а сколько помнишь?

— Начало, — сказал Колька. — Первую часть помню, я её в школе играл.

— Так начало и сыграй.

Он играл минут пять. Я в музыке ничего не понимаю. Я не знаю, хорошо он играл или плохо, попадал он в ноты или мазал, и рояль был расстроенный, и пальцы у него замёрзли.

Я знаю только, что за эти пять минут никто в зале не шевельнулся. Восемьдесят человек стояли в холодном зале в шинелях и мокрых сапогах, над ними была лепнина на потолке, в окна лез декабрьский свет, серый и низкий, а Колька играл музыку, которую влюбленный в графскую дочку человек по имени Бетховен, может быть, сочинил в этом самом доме сто сорок три года назад.

Шабанов стоял с открытым ртом. Тюлькин зачем-то снял шапку. Гацоев смотрел в пол. А смотритель стоял у стены, и по лицу у него текли слезы, которых он, кажется, не замечал. Колька доиграл до места, которого не помнил, остановился, посидел секунду и убрал руки с клавиш.

Никто не хлопал. Хлопать почему-то не хотелось.

— Спасибо, — сказал Лунарь в тишине.

— Не за что.

— Есть за что, — сказал Лунарь. — Я, Коль, теперь помру — будет что вспомнить.

Уходили мы в семнадцать ноль-ноль, как и было приказано. Смотритель вышел провожать нас за ворота. Он подошёл ко мне, что-то сказал и протянул руку.

— Он благодарит, — перевёл Руссу. — Говорит, что… э… что не думал.

— Чего не думал?

Руссу переспросил и слегка покраснел.

— Товарищ капитан, он говорит — не думал, что русские не станут ничего брать.

— Промыт вражеской пропагандой, что с него взять. Немцы-то вон, — я кивнул на парк. — Не стеснялись красоту на дровишки пускать.

Смотритель посмотрел на обрубки в парке и промолчал. Я пожал ему руку.

Часового у ворот я снял, а вместо этого написал бумагу — от руки, на листе из планшета, с печатью роты, которую Тюлькин по такому случаю извлёк откуда-то за две минуты. В бумаге было написано, что замок является культурной ценностью, охраняется, вход и вывоз имущества запрещены, за нарушение отвечает командир части.

Полномочий на такое у меня, естественно, не было, но те, кто увидят на воротах бумажку с печатью, об этом не знают.

— Прибей на ворота, — приказал я Кабанову.

* * *

Через два дня мы случайно попали в термы. Село называлось как-то по-венгерски, я не запомнил, и в этом селе была купальня при источнике: каменная, под крышей, с мраморными скамьями, и вода в ней была горячая, из земли, градусов под сорок.

Обнаружил её Тюлькин, потому что хорошее от Тюлькина спрятать невозможно.

— Товарищ капитан! Там баня!

— Какая баня?

— Такая! Тёплая! Сама себя греет!

Рота не мылась по-человечески с ноября. Я построил бойцов и объявил, что купаться будем повзводно, по двадцать минут, охранение выставить, оружие держать при себе, вести себя прилично, потому что тут гражданские.

Восемьдесят человек, которые полтора месяца шли по венгерской грязи, попали в горячую воду. Первые пять минут стояла тишина, нарушаемая только стонами удовольствия. Потом началось.

Шабанов топил всех. Кабанов орал, что у него отваливаются ноги, и требовал, чтоб ему их отпилили. Лунарь плавал по-собачьи, гордый собой. Мятлев, который в мирной жизни, кажется, вообще не умел отдыхать, сидел по горло в воде с закрытыми глазами и лицом человека, достигшего окончательного просветления.

Гацоев зашёл в воду и остановился.

— Тембол, ты чего?

— Горячая.

— Ну да.

— Из земли идёт горячая, — сказал он с недоверием. — Слушай, у нас в горах тоже есть такие. Только там холодная и кислая, и её пьют.

— А тут греются.

— Тут лучше, — подумав, решил Гацоев и полез.

— А вот хрен знает, — решил поспорить я. — Холодная и кислая минералочка полезная и вкусная.

Эх, где мои «Ессентуки №17»?

— По-моему смысла сравнивать нет, — заметил Колька. — Это ж разное.

Спор на этом закончился, потому что в самом деле спорить было не о чем. Пшеничный в купальню не пошёл. Он остался в охранении и на все уговоры ответил одним словом:

— Потом.

Пошёл он последним, один, когда все уже вылезли, и сидел там сорок минут вместо двадцати, а я сделал вид, что не заметил.

Любят эти снайперы одиночество.

* * *

Двадцатого декабря нас догнала почта, и почта привезла посылки.

Тюлькин раздавал, стоя на ящике.

— Шабанов! Кабанов! Мятлев! Товарищ капитан, вам!

— Мне?

— Вам, — подтвердил Тюлькин с интересом. — Целый ящик. Фанерный.

Я подошёл.

Ящик был небольшой, действительно фанерный, обшитый по углам жестью, и надписан он был чернильным карандашом, крупно, с наклоном.

Адрес отправителя: Краснодарский край, детский дом номер такой-то.

От «моих» детей.

В сентябре, еще в Болгарии, когда я маялся от безделья, а роту гонял в хвост и в гриву, чтобы не маялись бойцы, я отправил письмо и посылку в «свой» детдом. Второе тогда отправил Одарке, как она просила.

Детдома и его воспитанников я не видел. Рос там не я, а бывший Сидорин, но дети-то настоящие, и они по-настоящему за меня переживают и верят, что я вернусь. Страна воюет, и воюет так, как не воевала никогда. «Все для фронта» это ж не лозунг, а единственно возможный путь к победе. Короче — я решил, что рацион у ребят тот еще, и собрал в посылку то, чего они, полагаю, даже не пробовали. Два ящика трофейного шоколада, консервированные фрукты, сахар, американская тушенка. Мало, если на всех делить, но «мало» здесь бесконечно лучше, чем ничего.

Сверху я обновил записи в своей сберкнижке и немного офигел от суммы, которая там накопилась. Офицерская зарплата, премии к наградам, премии за эффективность — последние зовутся и высчитываются не так,