"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

полтора года. Горец сделал очередной шаг — аккуратный, меж двух обломков кирпича — и коротко, сухо, почти неслышно по сравнению с артиллерией, взорвалось.

Я ломанулся к облаку кирпичной пыли, отчаянно опираясь на палку. Она застряла в обломках, я ее выбросил и дальше бежал игнорируя подламывающуюся ногу.

— Товарищ капитан, стой! Там мины!!!

Да знаю я!

Гацоев лежал на боку, на битом кирпиче, метрах в четырёх от места, где наступил на немецкий подарок. Я упал рядом на колени и взял его за плечо.

Он был жив.

Он посмотрел на меня, и во взгляде его было удивление.

— Тембол.

Он открыл рот, попытавшись что-то сказать. Я наклонился к самому его лицу, пытаясь услышать, но он не сказал ничего — выдохнул в последний раз и в последний раз посмотрел на затянутое серыми, тяжелыми облаками, небо.

Дав Темболу немного полюбоваться, я закрыл ему глаза.

* * *

Льва прислали через два часа, с двумя сапёрами.

Он прошёл по завалу с щупом, снял ещё три мины и спустился ко мне.

— Восемь метров прошёл, — сказал он. — Три мины. Значит, они там всё засеяли, когда уходили.

— Лев.

— Да?

— Он их не увидел.

Лев снял очки, протёр стекло о рукав и надел обратно.

— А их и не видно, — ответил он. — На земле мина след оставляет, Вась — земля осела, трава примята, цвет другой — опытный человек читает. А тут кирпич. Крошка. Мина ставится за десять секунд, присыпается горстью щебня, и через сутки эту мину не найдёт даже тот, кто её ставил.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Лев. — Только щупом. По пятнадцать сантиметров.

Он посмотрел на завал:

— Тут работы на двое суток. Я останусь.

Я сидел на кирпичах и смотрел на этот завал.

Гацоев ходил по горам двадцать лет. Он читал осыпь как книгу. Он видел на склоне след, которому три дня. Он мне однажды показал в темноте место, где прошли люди, и показал по камню, и я тогда ничего не увидел, даже когда он ткнул пальцем.

В горах он бы её увидел. А здесь не горы. Здесь битый кирпич.

Ногу Гацоеву оторвало выше колена. Её нашёл Шабанов — в стороне, метрах в семи, под куском стены. Он вытащил её оттуда, а потом сел рядом на кирпичи и просидел так минут пять, ни на кого не глядя.

Потом встал, расстегнул шинель, снял её и стал заворачивать.

— Гриша.

— Товарищ капитан, — сказал он, не оборачиваясь. — Не надо сейчас. Я сам.

Вечером ко мне пришёл Лунарь.

— Товарищ капитан. Тембола надо домой.

— Что?

— Домой, — повторил он. — В Осетию. Их своих в горах хоронят, у них там кладбища родовые. Я знаю, я с ним в горах два года ходил, он рассказывал.

— Лунарь.

— Я знаю, что вы скажете.

— Тогда скажи сам.

Лунарь помолчал.

— Что не отправляют, — сказал он. — Что хоронят там, где положили. Что война. Знаю.

— И?

— И всё равно надо, — сказал он упрямо. — Товарищ капитан, вы Дважды Герой. У вас имя. Если кто и может, то вы.

Я молчал. Он был прав в одном: попробовать, кроме меня, некому. И неправ во всём остальном, потому что тела с фронта не отправляют, и он это знал не хуже меня.

— Иди, — сказал я. — Я подумаю.

Утром я вызвал Тюлькина.

— Порфирий Игнатьевич. Мне нужен цинк.

Тюлькин не переспросил и не удивился. Он посмотрел на меня секунды три и сказал:

— Сколько?

— Столько, чтобы сделать гроб.

— Понял.

Он ушёл в семь утра. Вернулся на следующий вечер, грязный, злой, довольный и с двумя венграми.

— Товарищ капитан. Цинк есть. Кровельный, с крыши мастерской, там половина крыши цинковая, а мастерская всё равно разбита. Это, — он показал на венгров. — Жестянщики. Отец и сын. Паяют.

— Они согласились?

— А я не спрашивал, — сказал Тюлькин. — Я объяснил.

— Тюлькин.

— Товарищ капитан, я никого не бил и не пугал, — обиделся он. — Я через Руссу объяснил, кто такой был Тембол Асланович и куда его надо. Старший сказал, что у них тоже своих домой возят, если могут. И что он сделает хорошо.

Он помолчал.

— Я ему полтора кило сала дал, — добавил Тюлькин. — И муки. Он не просил.

Работали они в подвале, при свечах. Я спустился туда в первый вечер и постоял в дверях. Старик размечал лист мелом по деревянному шаблону, который сам же и сколотил, а младший держал угол. Разговаривали они мало и вполголоса.

На второй вечер я спустился опять. Старик паял длинный шов и, не отрываясь, что-то сказал.

— Спрашивает, кем он вам приходился, — перевёл Руссу.

Я подумал.

— Друг, — сказал я.

Руссу перевёл. Старик кивнул и продолжил паять. Через минуту он что-то добавил, коротко.

— Говорит: тогда он ещё раз шов пройдёт, — сказал Руссу.

Закончили они к вечеру третьего дня. Старик позвал меня, поставил свечу на край и провёл пальцем по шву, что-то объясняя.

— Говорит, шов двойной, — перевёл Руссу. — Говорит: довезёте.

Я кивнул Тюлькину, и Тюлькин поставил на пол мешок, и в мешке было столько, что мне стало неловко.

Старик посмотрел на мешок. Потом на меня.

И сказал одну фразу.

— Он говорит: за такое не берут, — перевёл Руссу.

Рапорт я подал тридцать первого.

Востриков прочитал и положил бумагу на стол.

— Нельзя.

— Знаю.

— Тогда зачем принесли?

— Затем, что надо, — сказал я. — Товарищ майор, я эту бумагу подам столько раз, сколько потребуется, и буду подавать её всю дорогу до Вены. А гроб с Гацоевым за собой таскать буду — я спрашивал, к нему колеса приделать можно.

Востриков молчал долго.

— Сидорин, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что я не могу это разрешить? У меня нет такого права. Ни у меня, ни у комдива.

— Понимаю.

— А у кого есть, я не знаю. Может, ни у кого.

— Тогда я напишу тем, у кого может быть.

— Кому?

— Есть человек, — ответил я.

Рудько ответил девятого февраля. Письмо было короткое, на четверть листа: вопрос вне его компетенции; он его тем не менее