"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Внизу, другими чернилами и от руки:

«Груз с обозначением „личное имущество погибшего“ такого досмотра не проходит. Тыловые эшелоны идут через Дебрецен. Начальник эшелонной службы — майор Крапивин. Ссылайтесь на меня. Ничего вам не советовал».

Я прочитал приписку дважды, сложил письмо и позвал Тюлькина.

Письмо в Осетию мы писали в тот же вечер.

Сели вчетвером: я, Колька, Лунарь и Калюжный. Бумага, чернила, свеча.

— «Уважаемая», — начал я. — Как её зовут?

Колька полез в вещмешок Гацоева, достал пачку писем и посмотрел.

— Ханифа Дзамболатовна.

Я написал. Дальше застряли.

— Пиши, как было, — сказал Калюжный. — Шо тут выдумывать.

— Как было — нельзя.

— Чому?

— Потому что как было — это мина под кирпичом и нога в семи метрах.

Калюжный замолчал.

— Пишите: погиб мгновенно, — сказал Колька. — Это ж правда.

— Правда.

Первый лист я порвал через двадцать минут, потому что получилась похоронка. Второй — потому что получилось еще хуже.

Третий писали до полуночи, по фразе. Что Гацоев Тембол Асланович погиб двадцать девятого января при выполнении боевой задачи, и что смерть была мгновенной. Что похоронить его как положено мы не могли и отправили домой, и в этом ему помогли люди, которых он никогда не видел.

Что в роте он был с декабря сорок третьего, а со мной — с сорок второго, с Кавказа, где он водил нас по горам, и что я обязан ему тем, что жив. Что его взвод весь цел, кроме двоих.

— Всё, — сказал я. — Чем заканчивать?

Мы сидели и молчали.

— Напишите, как он говорил, — сказал Лунарь.

— Как?

— Ну, эту его. Про имя и про сердце.

Я написал: «Он говорил, что сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу».

Калюжный перечитал через плечо и кивнул:

— Годится.

Отправляли одиннадцатого. Грузовик подошёл к подвалу в шесть утра. Выносили вшестером — я, Шабанов, Мятлев, Лунарь, Колька и Кабанов — и в подвале была узкая лестница, из-за которой на повороте пришлось ставить на попа.

Тюлькин ехал сопровождающим.

— Порфирий Игнатьевич.

— Я.

— До вагона доведёшь?

— Доведу, — сказал Тюлькин. — Товарищ капитан, вы это… вы не думайте. Я доведу.

— Крапивин.

— Помню. Майор Крапивин, ссылаться на товарища майора Рудько.

— И бумагу не потеряй.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин с укором. — Я за три года ни одной бумаги не потерял. Я их иногда прячу, но не теряю.

Грузовик уехал.

Рота стояла на улице и смотрела ему вслед, пока он не повернул, и никто не расходился, пока Мятлев не сказал: «Всё, разошлись».

* * *

Представление к награде я написал тогда же, что и рапорт про цинк. На Красное Знамя, посмертно, и написал я его так, как не писал ни одной бумаги за всю войну: с датами, с эпизодами, с номерами донесений.

Востриков читал долго.

— Хорошая бумага, — сказал он наконец. — Слишком хорошая.

— В смысле?

— В том смысле, товарищ капитан, что на такую бумагу дают Знамя живым. А посмертно старшему сержанту скорее дадут Отечественной войны первой степени.

— Я прошу Знамя.

— Я знаю, что вы просите. Я подпишу как есть и сопроводиловку напишу сам, — он обмакнул перо. — Но вы будьте готовы, что придёт не то.

— Буду.

Он расписался и промокнул.

— И ещё, Сидорин.

— Да?

— Вы за две недели написали три бумаги, — сказал Востриков. — Про цинк, про отправку и вот эту. И все три — про мёртвого, — он положил ручку. — Я вас не упрекаю. Я хочу, чтобы вы знали, что я это заметил.

— И что?

— И ничего. Идите работайте. Город ещё не взят.

В ночь на двенадцатое немцы пошли на прорыв. Нас подняли в час сорок и поставили в оцепление на улице, ведущей от горы на северо-запад: рота поперёк улицы, два станковых пулемёта на флангах, справа соседи, слева соседи.

Они пошли в два двадцать. Сначала было слышно гул, топот и крик, много крика, и крик этот шёл на нас по улице, отражаясь от стен, и от этого казалось, что кричат со всех сторон.

Потом из-за поворота хлынуло. Их было очень много. Они шли толпой во всю ширину улицы. Передние бежали, задние напирали, и остановиться передние уже не могли, даже если бы хотели.

— Огонь!!!

Первые полторы минуты я не думал ни о чём, потому что думать было некогда. Улица была шириной метров двенадцать. Мы стояли поперёк неё. У нас было два станковых, восемнадцать автоматов и гранаты.

Толпа шла на нас, и мы стреляли в толпу. Передние падали, задние шли по ним, и падали тоже, и через минуту в тридцати метрах от нас на мостовой лежала гряда, через которую лезли живые.

Кто-то из них стрелял в ответ. Слева у соседей закричали.

— Ленту!!!

Кабанов сорвал коробку, вскрыл, заправил.

— Готово!

Диск. Ещё диск. Ствол у ППШ стал такой, что через кожух жгло руку.

Один добежал. Он добежал до нас через всё это — здоровый, без шапки, с автоматом, который держал за ствол, как дубину, и Шабанов встретил его прикладом в грудь Немец сел, и Шабанов добил его прикладом же.

К четырём часам крик кончился. Стрелять стало не в кого, потому что те, кто шёл, лежали, а те, кто был сзади, повернули назад.

Я стоял и не мог разжать пальцы на автомате.

— Товарищ капитан, — сказал Мятлев рядом. Голос у него был странный.

— Что.

— Потери: двое ранены. У нас.

— Двое?

— Двое, — сказал Мятлев.

Он помолчал.

— Товарищ капитан, я такого не видел никогда, — сказал он. — Я четыре года воюю.

— А я видел, — признался я.

И не раз.

Рассвело в семь. Улица от поворота до нашей позиции лежала так, что пройти по ней было нельзя. Мимо нас потянулись пленные — те, кто повернул назад и сдался утром. Их вели колонной, и они шли по краю, вдоль стены, стараясь не смотреть.

Кабанов сидел на ящике и смотрел на них.

— Товарищ капитан.

— М?

— А зачем они пошли-то? — спросил он. —