"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Слушаем, — скомандовал я.

Слушали. В канаве шуршало и позвякивало — железо о железо, кто-то поправлял снаряжение, кто-то оступился на глине. Голосов не было, они шли молча и правильно.

— Los, — сказал кто-то в канаве совсем близко.

Я бросил. Ровно через две секунды бросил Калюжный. Первая рванула в канаве, вторая легла за поворотом, дальше, и оттуда закричали. Шульга бросил третью с опозданием на секунду, но в нужное место, и она попала уже в тех, кто побежал назад.

— Лунарь!

Вор бросил две подряд.

— Все, — сказал я. — Вперед. К воронке.

Мы прошли до воронки, и там из нее полез первый. Он вылез хорошо, быстро, с автоматом наизготовку, и первым увидел не меня, а Шульгу, потому что Шульга был ближе. Дальше немец сделал единственное, что мог сделать — шагнул на него и попытался ударить прикладом.

Шульга поднырнул под приклад, поймал его за руку и за отворот, довернул бедро и бросил — единственный прием, которому успел научить салаг Шабанов. Немец улетел вниз с очень удивленным лицом, и я застрелил его уже в воронке.

Шабанов, стоявший в трех шагах, ничего не слышал, но все видел. Он показал Шульге большой палец и, не рассчитав громкости, проорал на всю нейтралку:

— ВОТ ТАК!!! А НЕ ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО!!!

— Тише!!! — заорал я ему в ухо.

— ЧЕГО⁈

Из канавы полезли еще двое. Первого снял Калюжный, второго я. Дальше оттуда пошла очередь наугад, поверху, и мы легли, а Лунарь, лежа, аккуратно закатил в канаву последнюю гранату — именно закатил, по глине, чтоб не отбросили.

После нее в канаве стало тихо, и через минуту оттуда пошли назад — согнувшись, задом, волоча своих.

— Уходят, — сказал Колька, высунувшись.

— Ниже, — я дернул его за ремень.

Пуля из траншеи выбила кусок бруствера в ладони от его каски. Он сел на дно, посмотрел на меня и ничего не сказал.

Танки за это время подошли на четыреста и продолжали работать по ячейкам. Одна самоходка сползла с дороги и пошла в обход, слева, тем же путем, каким утром прошел второй — вдоль соседской траншеи, зная, что там ничего противотанкового уже нет.

— Петро.

— Бачу, — Калюжный уже вставлял мортирку. — Нехай тильки боком повернется.

— Он повернется. Ему по канаве не пройти, там мелко. Он пойдет через горку. Самоходка пошла через горку, и на горке подставила борт.

Калюжный лег на спину, уперся, выдохнул и выпустил. Граната вошла в борт над катками, и самоходка встала. Экипаж выскочил сразу, весь и живой, и побежал к своим, а мы не дали им это сделать.

— От так, — сказал Калюжный, поднимаясь и отряхивая тельняшку. — Главный истребитель брони на этом участке — хто?

— ЧЕГО⁈ — заорал Шабанов.

— Та ничо!

Немцы попробовали еще раз в половине двенадцатого, уже без огонька: пехота дошла до двухсот метров, залегла и лежала, постреливая. Мы постреливали в ответ и экономили патроны. Я посмотрел на часы в двенадцать, потом в час — ничего не изменилось. Потом танки начали пятиться — сначала два, потом остальные — и пехота потянулась за ними, короткими, теми же перебежками, только теперь в другую сторону.

Стрелять им вслед никто особо не рвался. Не потому что жалко, а потому что патронов оставалось по два десятка на ствол, а завтра они пойдут снова.

К вечеру над полем стоял дым от двух танков. Мы вытащили своих из ячеек и положили на бруствер, в ряд, головами к востоку. Их было девять. Раненых Степан отправил в тыл на подводе, а троих легких оставил, потому что они сами попросили остаться, и я разрешил.

Шабанов сидел у стенки, слышал уже на треть и трогал пальцами то место, где раньше были брови.

— Отрастут, — сказал ему Тюлькин.

— Чего?

— Отрастут, говорю!

— А, — Шабанов подумал. — А фауст мне где взять теперь?

— А фауст, Гриша, — Тюлькин присел рядом с видом человека, приступающего к делу всей жизни. — Фауст мы с тобой обсудим. У тебя чего в вещмешке осталось?

Мятлев подошел ко мне, когда уже темнело. Постоял, глядя на поле.

— Товарищ капитан, долго они еще так могут?

— Стратегического потенциала противника хватит до 45-го, — ответил я.

— Да я про щас, — уточнил он.

— А щас, полагаю, лучше не расслабляться до соответствующего приказа.

Он посмотрел на меня своим спокойным взглядом, ничего не спросил и пошел проверять посты. Я сел на дно окопа спиной к стенке, вытянул ногу, которая с утра тянула, и стал ждать, когда привезут горячее.

* * *

Вечером у костра сидели молча.

Первым заговорил Кабанов.

— Товарищ капитан. А чего это было?

— Ты про че?

— Ну вот это, — он повёл рукой. — Немцы ж драпали, нахер им наступать-то?

— Так деваться некуда, — пожал я плечами. — С одной стороны у них мы, с другой — союзники. Сидеть годами в обороне под блокадой со всех сторон они не могут. Бесконечно отступать — тоже. Я такое называю «контрнаступление от отчаяния».

— А если не выйдет?

— А если не выйдет — только отчаяние у них и останется.

Шабанов посидел, переваривая.

— Гля, — сказал он наконец. — Мужики. Мы, значит, сегодня последнее немецкое наступление отбили.

Рота приосанилась и расплылась в улыбках — до конца войны осталось совсем чуть-чуть.

Немец бился ещё неделю и выдохся. К пятнадцатому марта он остановился, а шестнадцатого встал совсем.

Семнадцатого мы пошли вперёд. Приказ мне зачитали накануне вечером, в блиндаже у Вострикова. Направление — на запад, вдоль Дуная.

Я посмотрел на карту.

— Товарищ майор, разрешите вопрос не по приказу?

— Валяйте.

— Мы идём на Дьёр?

— На Дьёр.

— А потом?

Востриков поднял глаза от карты.

— А потом, товарищ капитан, за Дьёром граница, — сказал он. — Австрийская. Вы карту дальше разворачивали?

— Разворачивал.

— Ну и что там дальше?

— Вена, — ответил я.

Востриков сложил карту.

— Вот и я про то же, — сказал он.

Роте я объявил утром, перед выходом.

Построил в шесть, в темноте:

— Идём на запад. Ближайшая задача — Дьёр. Дальше граница.