"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин от третьего барака. — Лопаты.

Лопаты лежали в штабеле у стены, под навесом, как кладут инструмент те, кто рассчитывает завтра выйти на работу. Тюлькин стоял и считал их, шевеля губами, и досчитал, и потом сказал вслух:

— Двести восемнадцать.

Никто не ответил. Ров я осмотрел сам. Его засыпали не весь, а метров на сорок, землёй из собственного отвала, наспех. Зимой земля была мёрзлой, и комья легли неплотно. Между комьями было видно.

Я постоял и посмотрел, потому что моя работа — смотреть и понимать, что произошло, и я понял, что тут произошло, за первые три секунды. Я знал про это место всё, кроме его названия. Знал заранее, за восемьдесят лет вперёд.

Шабанов подошёл, посмотрел вниз и отошёл. Отошёл шагов на двадцать, встал спиной и стоял так.

Калюжный не отошёл. Он снял шапку, подержал её в руке, потом надел обратно и сказал в сторону:

— Маруся б не поверила.

— Поверила бы, — сказал Лунарь.

Пшеничный посмотрел в ров, потом на лагерь, потом опять в ров.

— Долго, — сказал он.

Одно слово, и оно было точное. Это не сделали за один день. Сюда ходили, тут жили, тут вели учёт, тут кто-то расписывался в ведомости за лопаты.

Живых мы нашли в четвёртом бараке, под нарами, и нашёл их Лунарь, потому что искал так, как ищет человек, который сам умеет прятаться.

Их было двое. Мужчина, лет которому могло быть и тридцать, и шестьдесят, и мальчишка лет четырнадцати. Они лежали под нижним ярусом, в углу, накрывшись досками, и мужчина, когда доски подняли, поднял руки.

— Свои, — сказал Лунарь. — Слышь. Свои мы. Русские.

Мужчина опустил руки и заплакал — без звука, только лицо задвигалось.

Говорил он по-нашему, плохо, но говорил. Из-под Мукачева, оттуда всех вывезли в мае прошлого года, семью в одну сторону, его в другую. Сюда пригнали в декабре. В феврале тех, кто ходил, погнали дальше на запад, а тех, кто не ходил, оставили. Он не ходил уже неделю к тому времени и лёг под нары, а мальчишка лёг с ним, потому что мальчишка был при нём с самого декабря и своих у него не было.

— Чем жили?

Он показал рукой на кухню.

— Всё, — решил я. — Степан. Оба твои.

Кабанов уже сидел на корточках рядом с мальчишкой и открывал ножом банку тушёнки — быстро, но аккуратно, как открывают своему. Я подошёл и забрал у него банку.

— Товарищ капитан!

— Отставить.

— Так он же…

— Я сказал отставить! Тушёнку убрать!

Он смотрел на меня снизу, и рядом смотрел Шульга, и смотрел Шабанов, вернувшийся от рва, и в бараке стало нехорошо.

— Слушать сюда, — сказал я громко, чтоб слышали все. — Кто его сейчас накормит досыта, тот его убьёт. Не через месяц — к ночи. Организм отвык, сердце не выдержит. Ему нужно жидкое, тёплое, по три ложки, каждые полчаса, и так двое суток. Потом больше. Степан!

— Слышу, — отозвался медик.

— Кипяти воду. Сухарь размочи, соли щепоть, сахару щепоть. По три ложки. Головой отвечаешь.

— Понял.

— Кабанов. Тушёнку сдать Тюлькину.

Он сдал. Сдал молча и не глядя на меня, и я знал, что объяснять ему сейчас бесполезно, а через двое суток будет уже не нужно.

Мальчишка за всё это время не сказал ни слова. Он смотрел на нас и держался за рукав мужчины, а рукав расползался у него в кулаке.

Подводу я выпросил у хозяйственников с боем и отправил обоих в тыл, в санбат. К записке я приложил вторую — в политотдел, о том, что найдено, где найдено и сколько лопат.

— А ров? — спросил Мятлев.

— А ров не наш. Ров — это похоронная команда и следователь, и они приедут. Я доложил.

— Так они когда приедут?

— Ну выкопай, опиши и похорони нормально, а мы дальше пойдем.

Он не спорил. Он вообще никогда не спорил, если ответ был по делу, но постоял ещё немного, глядя на поле, и только потом пошёл строить взвод.

Столбов я приказал вкопать два: один у обрыва рва, второй у ворот лагеря, и на обоих химическим карандашом написать дату и номер части, которая это нашла.

До самой темноты в роте не пошутили ни разу.

* * *

Границу мы перешли тридцать первого, в двенадцатом часу.

Столб стоял у самой обочины — обычный столб, бело-зелёный, с гербом, и половину герба кто-то отбил ещё до нас. Рядом валялся шлагбаум, а будка стояла целая, с выбитыми окнами.

Рота остановилась сама, без команды.

— Ну шо, — хлопнул в ладоши Калюжный. — Германия!

— Австрия, — поправил Колька.

— Одна холера. Они ж сами до Гитлера в тридцать восьмом просились.

Тюлькин деловито обошёл столб кругом, оценил, потом достал нож и отковырял от него длинную щепку.

— Ты чего? — спросил Кабанов.

— Сестре. Пусть лежит.

— Так это ж просто деревяшка.

— Это, — сказал Тюлькин, убирая щепку за пазуху, — государственная граница третьего рейха. Ты соображай, что говоришь.

Шульга тем временем деловито отошёл за будку и вернулся оттуда с довольным лицом.

— Ну и чего? — спросил Шабанов.

— Ничего, ссытся как дома.

— Тьфу.

Смеялись нормально, как всегда, но чуть тише и чуть короче, чем смеялись бы до позавчера.

Я развернул карту на капоте машины. Дорога шла прямо на северо-запад, через два города с непроизносимыми названиями, и упиралась в большой кружок с надписью «Wien».

— Семьдесят километров, — огласил я вслух.

— До чего? — спросил Шабанов.

— До конца.

Я сложил карту, сменил головной дозор и повёл роту в Австрию.

Глава 26

Австрия была чистенькой и аккуратной — дороги с обочинами, дома под черепицей, у каждого второго дома поленница, сложенная так ровно, что Калюжный подошёл и потрогал.

— Вась, ты глянь. Одно к одному.

— Ну.

— А у нас так никто не складывает.

— Потому что у нас дышится свободнее и дров больше.

В окнах висели простыни. Не везде, но во многих, и вешали их с вечера, чтоб утром не забыть. Немцы