Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

Потом разговор развернулся в сторону дневника Вераны, который поведал о жизни эридов и о событиях, превративших нас из простого народа в зависимых существ, привыкших жить через человеческие чувства. Из древних записей проступал мир, который не имел ничего общего с тем образом эридов, к которому привыкли все сидящие в зале. Мы не были ни хищниками, как сейчас, ни придворными слугами, какими нас сделали во времена Золотого Века. Мы были просто народом, живущим мирно, со своими связями, своим бытом, своими ремеслами и своей внутренней жизнью, построенной лишь на нас самих. В книге была описана последовательность того, как мирно жившие существа медленно превратились в инструменты власти и порядка другого народа.

Когда эриды впервые вышли из тумана к людям во времена войны между Эрданами и Расселами, Халевир Эрдан увидел в нас не просто странных существ с иной природой. Он увидел силу, которую можно обратить в выгоду для своего дома. А сами эриды впервые почувствовали яркие, насыщенные человеческие эмоции, и этот отклик оказался для них новым опытом. Намного более насыщенным, чем тот обмен, в котором они жили между собой. Человеческий имфирион не воспринимался ими как необходимость, а как избыточно яркая пища. Как для человека еда, щедро сдобренная пряностями после долгих лет простой воды и хлеба. Не основа жизни. Не то, без чего невозможно существовать. Но нечто куда более сильное по вкусу и отклику. Это привлекало. Ослепляло и завораживало. Халевир Эрдан быстро понял, что перед ним редкая выгода, и эриды принесли ему пользу в войне. Они усиливали боевой дух его воинов, подавляли страх, ломали волю врага и выводили из строя раненых болью или ужасом. Но на одной войне, разумеется, это не закончилось. Халевир предложил эридам жизнь среди людей, как тем, чья сила полезна государству. Он понимал, что рядом с человеком эриды получат более яркий отклик, а значит, будут все чаще возвращаться к этому источнику сами. Но он понимает и другое. Что народ, способный влиять и ломать, однажды может повернуться против людей. Именно поэтому рядом с милостью сразу родился контроль.

Это уже Рогнар читал не из дневника Вераны, а из королевских архивов, которые он поднял. Страх перед эридами был с самого начала. Даже в тот момент, когда их начали приближать к двору, армии и власти. Люди уже понимали, что рядом с собой держат нечто полезное, но опасное. Потому и создалась система, которая позже оформилась в школу Ордонанс. Не ради благородного воспитания и просвещения. Ради подчинения. Место, где эридов учили служить и считать эту службу естественной. Эридов постепенно приучали к мысли, что без человеческого присутствия мы ослабеем. Вынуждали служить, но делали это так, чтобы служение со временем стало выглядеть как честь. Нас учили подавлять собственные чувства, если они мешали человеку. Нас учили считать человеческую волю выше собственной. Нас учили стыдиться привязанности к своим, если она ослабляла привязанность к хозяину. И жили мы в этом так долго, что сами начали забывать, как существовали до них.

Но контроль пошел дальше. Архивы говорили не только о воспитании. Там были распоряжения о численности. Были ранние формулировки, из которых ясно, что наше число сознательно ограничивали, чтобы не давать народу вырасти настолько, чтобы он мог однажды встать против людей. И тут все начали задаваться вопросом, который до этого, кажется, висел в зале с самого начала, просто никто не решался произнести его вслух. Если все это было правдой, если эриды когда-то могли жить иначе, если человеческий имфирион стал для нас зависимостью, а потом почти единственным способом существовать, в какой именно момент мы потеряли самих себя? И можно ли теперь вообще говорить о возвращении?

Совет слушал долго. Где-то в середине дня в зал принесли воду, потом еду, которую почти никто не тронул. Свечи меняли дважды, потому что день успел переломиться и пойти к вечеру. Свет в высоких окнах становился все ниже, а люди все еще сидели на своих местах. Это был суд над памятью Веларрона. И каждый в зале понимал, что, когда он выйдет отсюда, мир уже не будет таким, каким был утром. Даже Валден, державшийся до последнего, в конце уже говорил не о том, верить ли, а о том, как это все теперь будет внесено в архив.

Когда свечи уже догорели, а за окнами стало совсем темно, я смотрела на этих людей — усталых, бледных, оглушенных услышанным, и понимала, что Веларрон за один день успел услышать больше правды о себе, чем за многие десятилетия. А я — больше правды о своем народе, чем за всю свою жизнь.

***

Ривен, сидящий ближе к краю стола, усмехается без всякой радости.

— Потрясающе, — бросает он. — Люди брали живой народ, веками ломали его под себя, приучали питаться собой, наказывали за собственные чувства, а потом с ужасом обнаружили, что рядом с ними выросло что-то опасное.

— Именно так, — произносит Рогнар, даже не глядя на него. — Опасность не возникла сама по себе. Ее вырастили.

— То есть... — произношу я медленно, пытаясь уложить это в голове. — Эриды сами вырабатывали в себе имфирион?

Рогнар переводит на меня взгляд.

— То, каким именно образом это происходило в древности, в книге не описано. Верана не записывала то, что для нее и ее народа было естественным процессом. Для нее это было таким же простым и обыденным устройством жизни. Но...

Он замолкает на миг, и я вижу, как взгляд его скользит по бумагам, потом на секунду задерживается на Каине.

— Но я проводил... эксперименты, — договаривает он с заметной неохотой. — Добровольно, разумеется.

— Да, — подает голос Элария раньше, чем кто-либо еще успевает заговорить. — На мне.

— Верана не оставила нам формулы, — продолжает Рогнар, положив ладонь на книгу. — Но из ее текста ясно одно, что имфирион в древности был не тем, что обязательно нужно было тянуть у человека. Он рождался и двигался внутри самого народа. А мои наблюдения позволили предположить, что главным источником были собственные чувства и эмоции эридов и их естественный обмен между собой.

Один из советников морщит лоб.

— Объясните понятнее.

Рогнар поднимает на него взгляд, постукивая пальцами по обложке дневника.

— Объясню, — говорит он, придвигая книгу ближе. — Чувство для эридов когда-то было не просто переживанием. Оно было движением силы внутри тела. Чем глубже и полнее эрид проживал собственное чувство,