"Фантастика 2026-145". Компиляция. Книги 1-22 - Ярослав Яловецкий

Он замолкает на секунду, и я вижу, как у него на лице проступает усталость, очень человеческая.

— А после дневника. После Вераны, после Эларии, после того, как вся эта история встала в полный рост, я наконец увидел, что делал все это не с чудовищами из легенд, а с живыми существами, которых люди сначала сломали, а потом еще и наказали за форму этой поломки. Это не отменяет того, что я сделал. Ничего не отменяет. Но теперь я хотя бы понимаю меру собственной вины иначе.

От его слов сердце внутри меня делает один болезненный толчок. Я несколько секунд просто смотрю на него и не могу поверить, что действительно слышу это от Рогнара. От человека, который убил моих родителей. От человека, чьи руки я слишком хорошо помню, чье лицо слишком долго было для меня лицом боли, страха и унижения.

Мне странно до дрожи. Странно не потому, что я вдруг готова ему поверить во всем. И не потому, что от этих слов становится легче. Не становится. Мать и отец все равно мертвы. Я все равно сидела в том кресле, а он все равно подходил ко мне с иглами и ядами. Но рядом с этой старой, ясной правдой вдруг появляется другая. Такая же тяжелая.

Каждый из нас стал жертвой прошлого.

Люди, эриды, те, кто ломал, и те, кого ломали. Одних учили бояться и ненавидеть, других — служить, молчать и терпеть. Одни привыкли считать себя хозяевами, другие — чудовищами. И теперь мы стоим посреди последствий всего этого, взрослые, измученные, и пытаемся говорить друг с другом по новому.

Я никогда не думала, что дойду до мысли, в которой рядом со словами “понимать” и “Рогнар” не будет только злость.

Но, наверное, теперь нам и правда придется учиться понимать друг друга.

И... прощать.

Эта мысль дается мне тяжелее всего. Я никогда не делала ничего подобного. Не прощала по-настоящему. Просто раньше внутри меня не было для этого места. До живого сердца во мне не было и той глубины боли, из которой вообще может вырасти прощение.

Я отвожу взгляд к окну, потому что смотреть на него дольше сейчас трудно.

— Ты поздно это понял, — выдыхаю с трудом.

— Да, — отвечает он сразу. — Непростительно поздно.

Я медленно киваю. В этом и есть вся правда. Поздно. Слишком поздно для моих родителей. Слишком поздно для многих других. Но, может быть, не слишком поздно для того, что будет дальше. Иначе весь этот день, весь дневник и весь ужас, через который мы прошли, вообще ничего не стоят.

Рогнар отходит в сторону, останавливаясь у длинного стола и опирается пальцами о его край, глядя куда-то вниз. В зале снова шевелится жизнь. Где-то шепчутся советники, у дверей переговариваются стражники, а я смотрю на сутулую спину алхимика, на человека, которого так долго знала только с одной стороны — страшной, холодной и беспощадной. И как бы ни старалась убедить себя, что должна отпустить это, я не могу простить его до конца. Не сегодня.

Я отворачиваюсь к окну. На улице по-прежнему кружит снег, по двору бегут люди, а в другом конце замка все еще находится Каин, и именно к нему в следующую секунду возвращаются все мои мысли.

***

Я еще несколько секунд стою у окна, глядя во двор, потом отхожу от него и почти сразу чувствую на себе взгляд Ривена. Он стоит у стены, в стороне от остальных, скрестив руки на груди, и следит за мной так внимательно, будто ждет, что я в любую секунду сорвусь с места и попытаюсь выбить дверь плечом.

Только сейчас вспоминаю, что он должен был передать Эларии слова Эзара, но за весь вечер он так и не подходил к ней. Значит, она до сих пор ничего не знает.

Эта мысль толкает меня вперед. Я отрываюсь от окна и иду через зал прямо к ней. Она стоит в стороне и смотрит в одну точку перед собой, лицо у нее усталое, и в этой усталости я узнаю то же самое напряжение, которое чувствую в себе. Элария тоже не может просто стоять и ждать, пока все решится без нас.

— Я видела Эзара, — говорю я решительно, глядя на нее.

Элария замирает, уставившись на меня, не сразу понимая смысл слов.

— Как?.. — выдыхает она, хмурясь. — Он же…

— Мирель вытащила его из-за Грани, как и меня, и многих других эридов. И он просил передать тебе кое-что.

— Что он сказал? — спрашивает она быстро, подавшись ко мне. — Селина, не тяни, пожалуйста. Говори сразу.

— Эзар сказал, что он не сердится на тебя за то, что тебя не было в тот день, — я чуть сжимаю ее руку, видя, как у нее дрожат губы. — Только это.

Элария закрывает глаза, резко втягивая воздух, и на несколько секунд просто стоит, пытаясь удержать лицо.

— Он все это время думал об этом, — говорит она хрипло, качнув головой. — А я ушла из Луциора очень давно, больше полувека назад, и с тех пор ни разу не появилась.

Она замолкает, с трудом выдыхая, потом трет лицо рукой, прикрыв на секунду глаза.

— Знаешь, он ведь не всегда был таким. Жестким, холодным, готовым ломать всех вокруг ради своей идеи. Когда-то он был просто старшим братом, который все время прикрывал меня перед отцом, принимая на себя его гнев. А когда не получалось, сам залечивал мои синяки после наказаний. Спасибо, что сказала. Теперь я хотя бы знаю, что где-то там, за всеми этими стенами и битвами, он все еще помнит меня не только как предательницу. И это… это дает мне силы ждать, когда все закончится.

— Не надо ждать, Элария, — говорю я, сжав ее руку в ладони. — Нам нужно выбираться отсюда. Если мы доберемся до Эзара, ты сможешь с ним поговорить, и я думаю, только ты сейчас еще можешь сдвинуть его с места.

Я подаюсь ближе, понижая голос, чтобы эти слова остались между нами.

— С ним у нас может получиться надавить и на Мирель. Она ведь не просто так вернула его. Значит, он ей для чего-то нужен. И если он для нее важен настолько, что она