"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Трость в руке Альены не шевельнулась.

— Сама?

— Сама.

— Я вижу, — сказала Альена, и в этом «вижу» было то, чего никто на стульях расслышать не мог: не судья говорила, а мать. Дочь судьи в свидетелях защиты, и стирала сама: это Айре, если по-честному, понравилось больше всего за вечер.

— Лирна.

— Здесь.

Без выражения, из ряда Тени, оттуда, где стоял четвёртый курс. На стульях повернули головы на голос и не нашли, на кого смотреть: там стояли люди, и никто из них не был тем, кто это сказал. Айра знала, куда смотреть, и нарочно не смотрела: лицо, которое съезжает со взгляда, при Совете лучше не трогать.

— Лорд Веллин.

На стульях кто-то ахнул, негромко и по-столичному.

Лорд в лисьей шубе поднял голову от носков, посмотрел на Айру с помоста вниз и ответил, как на созыве, когда называют его дом:

— Ел. По часам.

И опустил голову обратно: своё он сказал, а больше за ним не водилось.

Дейрус не повернулся. Он стоял и слушал это, как счёт, который не нравится, но сходится.

— Клинок. Первый курс.

— Носили!

Хором, в одно слово: на плацу иначе не умеют.

— Второй.

— Кололи!

— Третий. Четвёртый.

— Бегали!

— Адепт Кессельроде.

Он вышел из второго ряда сам, на свет факела, к самому борту, и встал под стульями, под своим отцом, и на отца не поглядел.

— Носил, — доложил он домам. — Воду. Полные в двух руках, пустые в одной. Так во всех дворах.

Лорд Кессельроде не шевельнулся. Только ладони на коленях сжались, и Айра это увидела, потому что смотрела на руки: три года на улице учат смотреть на руки раньше лиц.

— Адепт Кессельроде, — проговорил Дейрус, — в записях Совета более не значится.

— У меня значится, — отозвался Отт от факела, в лист. — Второй курс Клинка. Казармы. Одеяло выдано.

Кессельроде повернулся и ушёл обратно в ряд, тем же шагом, и ряд принял его, не подвинувшись: место у него там было своё с того дня, как его вычеркнули.

— Тень. Второй курс.

— Учились. — Второй курс Тени ответил вразнобой, каждый в своё время, как у Тени положено: слово одно, а хором его не скажешь.

— Адептка Ру.

Тишина.

Она знала, что будет тишина. Тай лежала у себя в Корпусе, под тремя одеялами, и до этого борта ей было дальше, чем Совету до столицы. Айра назвала её не затем, чтобы услышать. Затем, чтобы никого не пропустить.

Половник в ладони был тёплый: она его грела всё это время, сама того не заметив. А в ряду Клинка, если приглядеться, стояли не все: с краю второго курса недоставало четверых, и мастера Брека не было при строе с тех пор, как он назвал свой плац.

Ну, Ру. Тебя посчитали. Лежи.

И тут из темноты, от крыльца Корпуса, где не горело ни одного костра, донёсся голос Брека: не команда на весь плац, а тихий счёт, каким ведут носилки в ногу.

— Раз. Раз. Порог.

От Корпуса вышел Клинок. Четверо, по двое спереди и сзади, как скамью, и несли они койку, и в койке, под тремя одеялами, лицом к небу, лежала Тай. Половник, тот, что оставался при ней, торчал в изголовье, воткнутый в тюфяк черенком вниз, как флаг. Рядом с койкой шла Шайза Руввен с кочергой, не глядя ни на кого. Там, где она проходила, снег уходил из-под неё до чёрного камня, полосой в ладонь шириной.

Клинок вынес койку на свет и поставил перед бортом, как стол. Брек шёл сзади и смотрел по ногам, как на плацу.

— Ру. Твоё место в середине.

— Я при ней, — отозвалась Тай с койки, и голос у неё был тише, чем на плацу, а слышно было до ворот. — Меня не выносили, мастер Брек. Это я велела нести. Сама. Запишите: адептка Ру явилась. Лёжа.

— Явилась. — Отт записал. — Как есть.

Кто-то на помосте, кажется, засмеялся. Один, коротко, и сам испугался.

Тай повернула голову на одеяле, не спеша, по-нынешнему, и поглядела вверх, на дуб, на гербы, на муфты. Медь на её лице отливала серым, в свете факелов это видели все, и Тай не отворачивалась.

— Грели, — объявила она домам. — Всю зиму. Вдвоём с мамой. Мама поварню, я Корпус. Печник топил, сколько давали. Остальное мы. Сейчас я лежу. Это ненадолго, вы не привыкайте.

Шайза Руввен слов не тратила. Она стояла над койкой с кочергой, и от неё шёл тот жар, какой отдаёт печь, когда в ней уже прогорело, и ближний факел перестал метаться. Она поглядела на стулья один раз, и стулья, кажется, поняли, что их взвесили.

Ты дура, Ру. Ты замёрзнешь. Ты лежи. Ты… ладно. Ладно. Явилась.

Она подняла глаза от койки и увидела, что Ивар повернул голову.

Не к Тай, а к ней. Он стоял на досках в трёх шагах от того места, где она стояла днём, лицом к домам, руки за спиной. Весь этот день он не поворачивал головы ни разу: ни когда она сказала «Айра», ни когда сказала «из-за него». А теперь повернул, на койку и на неё, и посмотрел, как у воротец в ту ночь, когда держал её за руку: коротко, и всё было видно.

Ей стало тепло. Не от Шайзы, Шайза стояла с другой стороны. Просто тепло, и она назвала это себе простым словом, потому что так было проще: ей было приятно. Приятно, что он повернулся, вот и всё.

Днём не повернулся, а сейчас повернулся. Из-за Тай. Ну и пусть из-за Тай. Я не гордая, запишу и так.

Шайза Руввен между тем обошла койку, прошла вдоль борта туда, где за помостом стояло белое дерево, и встала у самого ствола. Прямо за спиной у Ивара, снизу, в шаге. Он этого не видел: он стоял к дереву затылком. Зато почувствовал: плечи у него опустились на палец, не больше, как у человека, которому вдруг перестало дуть в спину. Плаща на нём не было, как не было всю зиму, и Шайза про это ничего не сказала. Она просто встала на пятак, где долго не стоял никто, и стояла, как у своей печи.

Печка за спиной у обвиняемого, при Совете. Марга бы засчитала, ну и Виерна тоже, только не