"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Кончайте.

В жаровне у ног Совета осел уголь.

Дейрус не ответил. Он стоял, руки за спиной, всё такой же тёплый, и Айра поняла, что ответить ему нечего: Тормар был единственный на дубе, кому Совет ничего не мог ни дать, ни отнять. Ему уже заплатили, и заплатили тем, чего не возвращают. Слово легло между ними последней монетой на лотке, и Дейрус её не взял. И не отодвинул. Оставил лежать, где лежит.

И тогда Никандр поднялся на доски.

Первый раз за весь суд. Он просидел на борту и простоял на ступеньке, у самого дуба, и ни разу не ступил на него: защитнику доски не полагались, ему полагался стол, а стола, разумеется, не поставили. Теперь он перешагнул борт, как порог у Марги, встал рядом с Иваром, в шаге, и Альена не подняла трости. Кто ступил на доски, тот называет имя и дом. Никандр не назвал ни того, ни другого. Он назвал другое.

— Я здесь с четвёртого часа слушаю одно слово. — Домам, негромко, по порядку. — Уточнение. Куратор говорит: уточнение. Совет пишет: уточнение. Я сам это слово говорил, пока служил, и мне оно нравилось: в него всё помещается, и ничего не видно. Удобное слово. Одиннадцать раз Совет просил у лорда Дейна людей на уточнение. Адептка Лирна написала одно имя, и за этим именем приехала карета на уточнение. Адептку Сол сегодня просили на уточнение дважды.

Он посмотрел на Дейруса. Потом на Тормара, на самый край.

— Давайте хоть один раз, в этом дворе, при этих людях, назовём это своим именем. Совет отправлял этих людей на смерть.

Стулья не скрипнули. Не шевельнулся никто: ни муфта, ни перчатка, ни носки, ничего. Слова этого в языке Совета не было, и стулья не знали, куда его деть, и оно лежало на дубе, между тростью и жаровней, и никто его не поднимал.

Никандр подождал, как умел ждать он один: не по-Дейрусову, когда ждут, чтобы давить, а по-своему, от колоды, когда полено уже стоит и остаётся только смотреть, куда ему падать.

— Или хуже, — сказал он. — Запечатывал.

Глава 31. Вызываю умерших

Глава 31. Вызываю умерших

Стулья не скрипнули и на этот раз.

Слово лежало, где его положили, и Совет глядел мимо. Чужая монета на полу: поднять неловко, а переступить ещё неловче. Дейрус стоял у своего края дуба, руки за спиной, и молчал так же тепло, как говорил весь день. Отвечать ему, если по-честному, было нечем. На «запечатывал» у Совета своего слова не водилось, а чужими он не пользовался.

Никандр ответа и не ждал.

— Теперь — умершие, — сказал он.

Умершие, ну да: живых она уже посчитала, всех, до Архива включительно, а ночь длинная, надо же кого-то ещё звать. Половник за поясом Айра не тронула: мёртвых половником не зовут, это даже она знала.

Никандр сошёл с досок. Не на ступеньку, где стояла она, а вниз, на снег, к самому борту, и заговорил не домам. Он заговорил в темноту за чертой, туда, где с четвёртого часа стоял город, и голос у него был тот же, каким он звал бы через двор соседа:

— Совет восемь лет получал из этих стен бумаги о смерти. Кого Совет хоронил, подойдите.

И стало тихо, по-рыночному: весовщик поднял гирю, все смотрят на руку, и никто не дышит.

Айра смотрела на тех, кто пришёл из города. Тулупы, платки, красные с мороза лица, пар над головами. Где-то там стояли те, кого ректор восемь лет выводил из этих стен, по бумаге мёртвые. Она не знала их в лицо. Никто не знал, даже Арден, который их нашёл. В толпе не считают, сказал Арден. Вот они и стояли непосчитанные, с самого вечера, с остывшими пирогами, и не расходились. Город никогда не стоит на морозе просто так. Город стоит, когда среди него кто-то ждёт своей очереди.

Мёртвые, как-никак, не торопятся.

Первым вышел парень в заплатах.

Тот самый, что внизу, у поворота, назвался богатым и до сих пор не решил, гордиться этим или нет. Он шагнул к белой черте, и Брук, не глядя на Никандра, стёр её сапогом на ширину одного человека. Парень прошёл, и Брук достал мел из-за уха, нагнулся и провёл черту заново, за его спиной, будто ничего и не открывал. Город это оценил: черту в городе уважали.

Парень шёл между рядами один, и снег скрипел под ним на весь двор. Ряды его пропускали, и Айра видела, как Клинок глядит на его локти: заплаты на них были старше самого тулупа. У ступеньки Никандр взял его под локоть и подсадил, как на телегу, и парень оказался перед Айрой, так близко, что она увидела то, чего не увидела днём за чертой. Парнем он был только издали. Вблизи ему было лет двадцать пять: восемь лет назад он был первокурсником, как Тевр теперь. Она поглядела ему в лицо, как теперь умела, и запомнила: бровь рассечена, зубы крепкие, глаза спокойные. Живой. Она его видела.

Он перешагнул борт.

— Имя? — спросила Альена. Обряд у неё был один на всех, хоть для живых, хоть для мёртвых.

— Ульм.

— Дом?

Он подумал, будто его переспросили.

— Был. Восемь лет как нет. Я бондарь, госпожа. Бочки делаю, по всему тракту.

— Бондарь не дом, — сказала Альена.

— У покойника дома не бывает, госпожа. А бочки, гляди-ка, бывают. Кому нужна бочка, тот и на ночлег пустит.

От него пахло стружкой и смолой, свежо, как пахнет весной от новой лодки, и запах этот дошёл до Айры раньше, чем дошёл до стульев. Дама в лиловом повела носом и не поняла, чем.

— Вы живы? — спросила Альена.

— А то. — Ульм оглядел стулья, гербы, муфты. — Богатый даже. Внизу с меня и пошлины не взяли: я сказал, что богатый, и мне поверили.

Дейрус не обернулся. Он заговорил с досок, в город, круглым голосом, каким говорил весь день:

— Ульм, адепт Архива, первый курс. По бумаге дома Дейн утонул. Восемь лет назад. Озеро рядом, я понимаю. — И, помолчав: — Совет видит. Сойдите.

Ульм сошёл: перешагнул борт обратно, спустился мимо Айры, мимо Никандра и пошёл не