"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Как вас взяли?

— Не взяли. Заперли. Или запечатали, как ваши тут говорили.

— Кто?

Это спросил Дейрус. Быстро, теплее обычного: этот ответ он хотел услышать больше всех за ночь.

Сарн повернул к нему голову и посмотрел так же, как в тот день на кривые половины полена: без злости, потому что злиться на дерево глупо.

— Не спрашивал, — сказал он. — У печати не спрашивают. Восемь лет топил и спасибо говорил. За каждую вязанку. Теперь не говорю.

Айра не поглядела на трость. Трость лежала на сукне, где лежала, и рука Альены лежала рядом с ней и не поднялась. Это была вся правда, которую Совет сегодня получил от дома Кер. Кто запер печника, на этом дубе знали свои и та, что с тростью.

На лестнице мы с ней посчитали: она молчит обо мне, я о ней, и счёт прежний. Печник, выходит, тоже умеет считать. И никто его, между прочим, не просил.

— А до печати? — спросил Никандр.

— До печати брали.

Сарн говорил не домам. Он сидел лицом ко двору, где между деревьями горели костры, и говорил в огонь, как говорил всё: печи слушают лучше людей.

— В Лиаре, у реки. Я там печь перекладывал, за одну ночь: хозяйке к утру топить надо было. Дом над водой, на сваях, сырость снизу, печь дымила, я такие видал. Печь я ей сложил к полуночи, оставалось мостки прибрать. Хозяйка спала. Девчонка её сидела со свечкой, светила мне, потом и она уснула, у тёплого бока, я не будил, пошёл на мостки глину собирать. Пришли тихо. Меня взяли на мостках, с глиной на руках, руки потом три дня оттирал. — Он помолчал. — Не одного взяли. Ещё человек был. Он к двери подошёл, когда меня уже вязали. Его взяли у двери.

Дом над водой.

Айра стояла на ступеньке и слушала, и слова доходили до неё по одному, как тепло от печи, которую только что растопили: не сразу, а потом всё сразу. Дом над водой. В Лиаре-у-Реки. С мостками, где сушили сети, и с длинным столом на кухне, за которым ей ставили миску первой. Один там дом над водой. Она сказала это Ивару через дверь прошлой ночью и сказала домам сегодня днём, списком. А теперь этот дом назвал ей чужой человек, печник, и назвал просто, как адрес.

Печь у них дымила две зимы. Это она помнила не головой, а глазами: их щипало с осени до весны, и Элла всю зиму ругалась на сырость, на сваи и на того, кто эту печь когда-то клал. А потом пришёл печник. Вечером, с мешком глины, молча, и Элла показала ему печь и ушла спать: печники работают ночью, глина ночью лучше берётся. Айра не ушла. Ей было тринадцать, и она села на пол со свечкой, потому что ему надо было светить, а больше некому. За всю ночь он сказал ей два слова: «Держи. Не дрожи». И она держала и не дрожала, хоть свечка к ночи и стала тяжёлой, как полено. Пахло мокрой глиной и старой сажей, он клал кирпич за кирпичом, не глядя на неё, и под утро печь потянула. Первый раз за две зимы. Айра услышала это раньше, чем увидела: печь вздохнула. Потом она уснула у тёплого бока, а утром печника не было, и Элла сказала: приходил, сложил и ушёл, платы не взял, что за люди. Она на него обиделась.

Лица его Айра не запомнила. Никто не запоминал, теперь она знала почему: восемь лет этого лица не помнил никто, а она весной отпирала его своими руками и сегодня вела за руку через весь двор, и не узнала. Узнала руки, в глине, которую не оттереть.

— Кто к двери подошёл? — спросил Никандр.

— Мужик. Нас в одну телегу положили, его и меня. Он всю дорогу говорил, а я молчал, я не разговорчивый. Он одно и то же говорил. Что шёл к дочери. Что спрятал её маленькую и ушёл, чтобы искали его, а не её. У них так делают, он сказал: прячут ребёнка и уходят, чтоб искали не там. Что теперь шёл забрать. Не забрал.

Кот встал.

Айра увидела это одна, как видела всё, что делал Кот: он потянулся у ножки стула всем хребтом, сошёл с дуба через борт, спустился на ступеньку и лёг ей на ноги. Просто лёг, поперёк обоих сапог, всей тяжестью, а весил он, между прочим, как хорошая вязанка. Он не поглядел на неё. Он лёг и закрыл глаза, будто тут и лежал всегда.

Она не нагнулась к нему. При чужих на Кота не смотрят.

— Он сказал, как её зовут?

Это спросила она. Не Никандр: она, со ступеньки, и Альена не подняла трости.

— Не сказал, — ответил Сарн, не оборачиваясь. — Сказал: дочь. Он вообще имён не говорил, ни своего, ни её. Так и ехали: он и дочь.

Родители исчезли ночью, а я нет. Так она сказала Ивару через дверь, и сказала это так же, как говорила себе все эти годы: как факт, без цены. Вот, значит, как исчезают. Прячут и уходят, чтобы искали не там. А потом возвращаются, через пять лет, ночью, к двери над водой, где спит дочь, и до двери доходят. А дальше телега.

Я держала свечку и не дрожала. А потом уснула. А он подошёл к двери.

Слёз не было. Она проверила, по-воровски, как карман, и не нашла: слёз у неё не водилось с осени, и ночь эта ничего не изменила. Было другое, и она назвала это простым словом, без торга: ей хотелось, чтобы этот человек в телеге доехал, куда угодно, только доехал.

— Что с ним стало? — спросил Никандр.

— Его повезли дальше. Меня сюда, к печам.

— Вы знаете, где он теперь?

Сарн повернул голову.

Не к домам, не к Дейрусу и не к ней. Он повернул голову через плечо, через борт, через ряды, туда, где между белыми деревьями горел крайний костёр. Вокруг костра сидели кучера, а среди кучеров, лицом к огню, сидел человек, который за всю ночь не сказал ни слова и не встал ни разу. Сарн смотрел ему в спину и сказал домам то единственное, ради чего сел:

—