"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

к черте, а к крыльцу поварни, где стояла Марга. Марга, не сказав ни слова, дала ему лепёшку. Ну, Марга, кто же ещё. Хлеб из мёртвой муки, той самой, что приехала на телеге с мельничихой, пекли с утра, и на крыльце его лежала целая гора, укрытая полотенцем. Айра поняла, зачем эта гора, только сейчас. Хозяйка поняла ещё утром.

Лорд в лисьей шубе, Веллин, загнул один палец.

Дальше пошла очередь. Весовщик начал взвешивать, и она пошла.

Второй вышла женщина в платке, немногим старше Айры, и шла между рядами быстро, не глядя под ноги: она тут ходила и раньше. У ступеньки она отвела руку Никандра и поднялась сама. На Айру она глянула снизу вверх, коротко, как на первокурсницу, и Айра, к своему стыду, посторонилась.

— Имя?

— Идда.

— Дом?

— Пряла. И пряду. — Она показала домам руки, обе, красные с мороза, чтобы не спрашивали дважды.

— Тень, — сказала Виерна от столба, раньше Дейруса. — Первый курс. Восемь лет назад.

Она сказала это, как читала расписание: расписание у неё не пропадало и за восемь лет. Тень, ну конечно. Тень по ступенькам ходит сама и на второй курс глядит сверху вниз, даже когда стоит ниже.

Дейрус сказал: горячка. Идда сказала, что горячки у неё не было, а был кашель, и тот от сырости, и что если Совет хочет, она покашляет. Совет, к слову, не хотел. Она сошла, взяла у Марги лепёшку и осталась стоять на крыльце, при горе хлеба, как при своём.

Хагга назвал Брек. Из строя, раньше Альены, не спрашивая, а так, как называл на плацу:

— Хагг. Клинок, второй курс. Бегал плохо.

— Плохо, — согласился Хагг, широкий, с руками в старых мозолях от весла. — Зато теперь гребу.

На «дом?» он сказал: «Перевоз». Дейрус сказал: сердце. Хагг постучал себя по тулупу: вот оно, вроде бы, на месте.

Пим, маленький и молодой, с чёрными от вара пальцами, на «дом?» ответил: «Чиню», а Дейрусу, который сказал «Архив, третий курс, упал с лестницы», ответил с достоинством:

— Я на неё и не всходил, господин. Я и в Архиве по лестницам не ходил. У меня работа сидячая.

Морва, совсем молодая, сказала: «Ткала», и показала домам свои руки, и по рукам это было видно и без слов. Дейрус сказал: Тень, сердце. Второе за ночь.

Они были отсюда. Не из города, как она думала днём, глядя на тулупы: из этих рядов. Восемь лет назад они стояли в этих же рядах, в сером и в синем, не из первых и не из громких, и Совет потребовал их из этих стен, а ректор написал: умер. Теперь они возили людей через реку, чинили сапоги и делали бочки, и Совет их не знал в лицо. Брек знал, и Виерна знала.

— Опять сердце, — заметил Дейрус, никому. — Лорд Дейн, в ваших стенах все были сердечники.

Ивар не ответил. Он стоял, где стоял, лицом к домам, и умершие поднимались в двух шагах от него, по одному, и он не поворачивал головы ни к кому. Он и так знал их всех в лицо, восемь лет как.

Лорд в лисьей шубе загибал пальцы. На пятом он посмотрел на свою руку, потом на другую, и в лице у него что-то медленно считалось. Считалось оно, поди, впервые: за него всю жизнь считали.

А Айра думала о другом. Она глядела на дуб, на стулья и на руки, потому что руки в этом дворе всегда говорили раньше лиц. У дамы в лиловом рука сидела в муфте по локоть. Лорд Кессельроде держал ладони на коленях, и ладони не разжимались с той минуты, как Ульм сказал «был». Стулья глядели на живых, будто на счёт, который сходится, и это им не нравилось: считали они не бондаря и не пряху. Каждый из них считал своё. Внизу, в рядах, стояли их дети, и дети эти тоже когда-то были «по бумаге», и бумаг у Совета было много, и на каждой стояло чьё-то имя.

Никандр говорил: живые пугают. Не пугают. Живые считают, и Совет это видит. Вот что его пугает.

Потом открылась дверь поварни.

Трое вышли на свет разом, не по одному, потому что из одной двери по одному не выходят. Сивый, седой до белизны, шёл первым и на ходу оглядывал поленницу: без него, конечно, всё покосилось. Мельничиха шла второй, молодая, широкая в плечах, в фартуке Марги, и мука была у неё на бровях, на руках и на фартуке, и, кажется, теперь ещё и на снегу. Третий, молодой, с глиной на руках, шёл с лепёшкой и лепёшку не спрятал.

— Имя? — спросила Альена у Сивого.

— Сивый. Другого не носил.

— Дом?

— Дрова. При дровах я.

— Вы живы?

— Помер, — сообщил Сивый домам. — Лет восемь. Тут мне миску дали. Живой, значит.

Мельничиха обряда ждать не стала: она поднялась на доски, как на мельницу, по своему делу.

— Мельничиха. Мельница. Она без меня стоит, а я тут стою. — Она отряхнула руки, и с них полетела мука. — До мельницы был Архив, второй курс. На мельнице лучше: там считают мешки, а не людей. Судят, сказали, за меня. Ну так я тут. Пусть судят при мне, я говорила.

Печник назвался Нольдом. На «дом?» он сказал: «Печи», на «вы живы?» откусил от лепёшки, и это было, если по-честному, лучшее показание за ночь.

Дейрус сказал: замёрз, зашиблась, грудная болезнь. По одному на каждого, не сбившись, и ни разу не заглянул в бумагу, потому что никакой бумаги он с собой не носил. Одиннадцать чужих смертей он помнил наизусть, как Эйн созывы, и Айра подумала, что вот, наверное, за это Совет и держит таких, как он, а не за кольцо.

Из пустого места в рядах, оттуда, где Архив стоял парами, спросила Ула, тонко и по существу, как спрашивала всегда:

— Куратор Отт. Их в вашем списке нет. Значит, их не было?

— Были, — ответил Отт от факела, в лист. — У Марги значатся. С мукой.

Последним из-за черты вышел человек, которого Айра за день не видела вовсе.

Он и стоял так, чтобы его не видели: с краю, за спинами, где темнее. Парень лет двадцати, худой, в тулупе не по росту, и шёл он между рядами не как остальные. Остальные шли на