Газлайтер - Григорий Володин

Город впереди вырастает из скал, как нарыв. Небольшой, но заметный: серый, угловатый, как будто его лепили из обломков скал. Он раскинулся посреди лысых скал — вокруг ни лесов, ни лугов. Только рядом лежит узкое пастбище — крошечная полоска зелени в низине, будто положили туда коврик травы. Пасутся там только армейские шестилапки — ухоженные, жирные, перебирающие копытами.

Я краем глаза замечаю сцену. Один бедолага — местный, похоже — попытался подвести свою тощую шестилапку поближе к зелени. Только он опустил повод — тут же подлетели солдаты. Сняли его с седла. Шестилапку отогнали к армейскому табуну, хозяина же поколотили по рёбрам и спустили вниз со склона. Один из охранников даже прокричал, не без гордости:

— Это армейское пастбище, идиот! Твою лошадь конфискуем для нужд фронта!

Я, игнорируя солдатскую реплику, подвожу Белогривого к траве — тот нюхает, фыркает. Потом резко дёргает мордой в сторону, будто плюнул.

Ну, ясно. Трава — дрянь. Не по вкусу ему.

Решаю: не буду бегать по лагерю в поисках генерала Гризла. Пусть сам ко мне придёт. А внимание привлечь — совсем не проблема. Для этого еду в город. На воротах стоят двое. Лохматые огромоны, высокие, как шкафы, и пахнут тоже как шкафы, в которых давно что-то умерло.

— За проход — десять золотых, — заявляет один.

— Вы что, с каждого огромона берёте по десятке? — удивляюсь я.

— Нет, — хмыкает второй. — Только с неместных. Скажи спасибо, что вообще тебя не обобрали до нитки.

— Ну вот вам тогда, — говорю, доставая мешочек. — Заслуженные десять.

Метко кидаю огромону в руки звякнувший мешок и еду на Белогривом вглубь города. За спиной — довольный гогот. Шуршат мешком, рассовывают монеты по карманам. Уже делят, кто сколько.

И тут — бах!

Карманы стражников взрываются, а сами они в ужасе подпрыгивают. Под иллюзией монет я передал петарды, причём, как оказалось, неслабые. Стражники с ором шарахаются в стороны и падают на землю, хлопая себя по разорванным штанам. У одного от страха мех встаёт дыбом, второй буквально поседел.

Как я и сказал, заслуженные десять.

Веду коня на самую широкую улицу и разглядываю вывески. Мой выбор падает на садовую лавку. Змейка остаётся снаружи — охраняет Белогривого, и лучше к Горгоне не подходить, если тебе дорога нижняя челюсть. Она и на коня рычит, когда скучно.

Внутри — пыль, мешки, запах старых корнеплодов. За прилавком болтают двое огромонов. Один — коротышка, наглый, с бородкой как у крота. Второй — массивный, с руками как бочки, и большей частью только поддакивает первому.

— Мне нужны семена кормовой травы, — говорю без лишних расфусоливаний.

Коротышка даже не поднимает глаз:

— Вон мешки. Овсяница луговая, нормальная трава, если не загнётся.

— У меня не загнётся. Сколько?

— Десять медиков.

Ну хоть здесь ценники без перегиба.

Пока лезу в поясной кошель и передаю деньги, в мыслеречь врывается радостный голос Насти:

— Даня, Гагера взяли! А ещё показ энта сработал, и Багровый Властелин в восторге…

Она ещё щебечет, что Багровый выдал мне какой-то мандат, но об этом потом подумаю. А то, что Гагер пойдёт под суд — очень даже хорошо. Одной проблемой станет меньше. Он, конечно, хитрый жук и ещё попробует выпутаться, но и мы начеку.

Один из огромонов вдруг косится в окно:

— Это твой конь?

— Мой, — отвечаю. Змейку оттуда не видно — она стоит за спринтом, а то бы коротышка ещё больше впечатлился.

Огромон выпрямляется, усмехается и лениво говорит:

— Мы его забираем. В счёт оплаты за мешок.

Я моргаю.

— Я же только что оплатил.

Коротышка глянул на напарника и довольно щёлкнул языком:

— Кажется, он не понял, брат.

Молчаливый мотает шеей, потирая кулаки. Типичный жест: «ща мы тебе объясним политику лавки».

— Это наш город, — продолжает коротышка, опираясь на стойку. — Здесь так работает. Раз мы сказали, что не оплатил — значит, не оплатил.

Он ещё что-то объяснял про местные правила, очень мудрёные, как по мне, потому вникать я не стал, а просто мысленно велел мощному огромону вломить кулаком коротышке по темени — так, что он стал ещё ниже. Настолько ниже, что рухнул за стойкой и исчез из поля зрения.

Я молча беру мешок с семенами.

— Сдачи не надо, — говорю. — Надеюсь, теперь оплатил?

Молчаливый огромон моргает в прострации. Молчание — знак согласия.

Выношу мешок наружу. Змейка кидает взгляд на лавку — вопросительный.

— Мазака грррромко ударрить. Поррвать кого?

— Нет-нет, — говорю. — Там уже всё понятно.

Когда выходим из города, стражей на воротах не встречаем. Может, ушли менять штаны, а может, бросили эту неблагодарную работу — в следующий раз вместо золотых ведь могут всунуть и боевые гранаты.

Оглядываюсь, выбирая место. Вокруг — голые скалы, каменные плоскогорья до самого горизонта. Земля словно выжжена. Ни дерева, ни куста, ни тени. Всё серо-жёлтое, всё мёртвое. Ну ладно — почти мёртвое. Попадаются редкие, упрямые травинки. Жалкие такие, высохшие.

Выбор падает на плоский пустырь. Опускаю мешок, расстёгиваю и высыпаю горку семян, затем «включаю» легионера-воздушника. Он призывает ветер, который вздымается послушно, вихрится и разносит зёрна веером по округе. Дальше — дело за легионером-друидом, а также за водником. Последний вытягивает влагу из недр на поверхность, а первый ускоряет рост травы. Сначала появляются зелёные точки на фоне глины, быстренько вытягиваясь в тонкие ростки. Через пять минут пустырь превращается в зелёное пастбище.

Белогривый подходит, принюхивается к свежей зелени, настороженно щиплет её и начинает жевать — медленно, с расстановкой, как будто разбирает вкус по оттенкам. Закончив, он поворачивает ко мне морду. Выражение у него такое, что и слов не надо:

«Не овсянка Лакомки, конечно… но жить можно.»

— Овса всё равно нет, — бросаю. — Так что ешь, что дают. Сюда скоро табун набежит.

Только сказал — и появляется путник на шестилапке. Оглядывается, щурится на траву, которая ещё вчера здесь не росла.

— О, луг! Но ведь тут раньше не было пастбища!

— Не было, — киваю. — Я его сделал. С тебя ползолотого, если хочешь пастись.

Он мнётся, почесывает шею.

— А… чего так дорого?

— А ты видишь ещё где-то траву? Дефицит товара — главное его качество.

— Всё равно дорого.

— Ну, дело твоё.

Путник уходит. Но надолго одиночество не затянулось. Вскоре на склоне