Топить в огне бушующем печали. Том 2 - Priest P大

Изначально дух меча был Чжу-Цюэ и, как и положено крылатым, не только быстрее всех щелкал семечки, но и обладал музыкальным дарованием. Шэн Линъюань помнил, что, стоило мальчишке хоть раз услышать какую-то мелодию, будь то утонченные звуки церемониальной музыки или простонародные песенки, он тут же запоминал ее почти без ошибок. Вот только вкус у него был отвратительный: выучив мелодию, он обожал перевирать ее, меняя до неузнаваемости, и в конце концов, что бы он ни напевал, звучало это как птичий щебет – так же невыносимо громко и надоедливо. Он не захотел переделывать лишь одну-единственную песню – и то была песня Северной равнины.

В те времена род людской влачил жалкое существование и был рассеян по всему белу свету. Многие жители Центральной равнины нашли прибежище среди заснеженных гор севера, куда, чтобы заручиться поддержкой Верховного жреца, отправился и Шэн Линъюань. Было первое полнолуние года, когда он наконец прибыл в затерянное среди ледников поселение, и хотя на равнине уже начиналась весна, в горах стояла лютая стужа. Переселенцы, утратив дом, сохранили в сердце его обычаи и попытались воссоздать яркие огни и праздничную суету родных мест: вся долина была усыпана фонарями, фигурами и постройками изо льда[113].

Дух меча голосил, что хочет погулять и поразгадывать загадки, так что Шэн Линъюаню ничего не оставалось, кроме как побродить с ним по округе. Но сам он лишь безразлично скользил взглядом по окрестностям, снова и снова обдумывая разговор с Верховным жрецом. Сяо Цзи почувствовал рассеянность Шэн Линъюаня и с недовольством заметил: «Я все время был рядом с тобой, пока ты развлекался загадками с тем бородатым дедом. Теперь твой черед побыть со мной, когда я веселюсь!»

Удрученный Шэн Линъюань упрекнул его: «Прояви хоть каплю уважения – что еще за „бородатый дед“?! И вообще, когда это ты был со мной рядом? Верховный жрец и двух слов сказать не успел, как ты уже заснул – не думай, что я не заметил».

Дух меча и правда тихонько храпел во время беседы, но, к счастью, кроме самого Шэн Линъюаня некому было это услышать.

«У этого старикана каждое слово тянется целую вечность, – с непоколебимой уверенностью в своей правоте возразил Сяо Цзи. – Он бубнит так, будто заговоры читает, тут любой уснет!»

Ему все-таки удалось вовлечь Шэн Линъюаня в разговор. «Этот „старикан“ повелевает тысячами ли ледяных просторов Северной равнины, – ответил тот, – и тремя тысячами волчьих всадников. Заговоры читает, скажешь тоже. Да пусть бы он хоть духов умерших призывал, все равно его нужно слушать. К тому же мы говорили о важных вещах, а не развлекались загадками».

«Если человек не говорит прямо, а все бродит вокруг да около, значит, он развлекается загадками – как будто ему делать больше нечего, – заявил дух меча. – Старик просто боится, что ты бросишь его волчьих всадников на клинки демонов-яо и построишь свою империю на костях его соплеменников. Но это же глупости, что огород городить?»

Шэн Линъюань улыбнулся наивным рассуждениям духа меча: «Жители Центральной и Северной равнин похожи, но не одинаковы. У предыдущего императора часто бывали распри с северными соседями, так что опасения Верховного жреца небеспричинны».

«Но ты не такой, как предыдущий император, – выпалил, не раздумывая, дух меча. – Ты – Владыка людей».

«Что ты сказал?» – опешил Шэн Линъюань.

«Я сказал, что ты Владыка людей, – звонко повторил Сяо Цзи. – Ты пообещал Алоцзиню, что однажды закроешь глаза всем, кто погиб понапрасну, и похоронишь всех несчастных, кого бросили без погребения. Еще ты говорил, что поможешь каждому вернуться в родные места. И когда я в своем совершенствовании добьюсь истинного тела, я наконец-то с радостью обойду земли, в которые ты принес мир и покой».

Шэн Линъюань как будто разом позабыл о тяготах правления и полной грудью вдохнул прохладный весенний ветер. Ах, эти дни молодости, когда в Дунчуане цвели грушевые деревья и верилось, что нет ничего невозможного!..

«Ну-ка быстро отведи меня разгадывать загадки – если разгадаем, получим ледяной фонарь! – дух меча напустил на себя важный вид и принялся шутливо бурчать. – В этих мрачных землях в разгар зимы так темно, а ты, весь в тревогах и заботах, не можешь заснуть без света. Давай я выиграю для тебя красивый фонарь, чтобы ты мог спать спокойно?»

Шэн Линъюань не знал, смеяться ему или плакать. На душе было тяжело, но дух меча утешил его, и он отправился позориться с ним на пару. Забавы на ярмарке фонарей воплотили тоску переселенцев по родным краям, и неподготовленному человеку непросто было разгадать загадки со всех уголков Поднебесной, где нравы и обычаи разительно отличались. Шэн Линъюань нарочно хранил молчание, так что легкомысленно пообещавший подарить ему спокойный сон Сяо Цзи не смог разгадать ни одной загадки и не на шутку рассердился. Лишь последний торговец, узнавший Владыку людей, поддался ему и подарил ледяной фонарь, а иначе бы пришлось возвращаться с пустыми руками.

Сяо Цзи выбрал фонарь в виде бабочки, потому что им поклонялись шаманы Дунчуаня, а их дети каждую весну запускали в небо с вершины горы похожие фонари. Маленький дух меча тогда только-только покинул Дунчуань, еще не успев повидать мир, и решил, что ему нужен именно фонарь в виде бабочки и никакой другой. Он искренне верил, что сам выиграл ледяной фонарь, очень им дорожил и настоял, чтобы при отъезде они взяли его с собой. Увы, по ту сторону гор уже царила настоящая весна, и привезенный с Северной равнины фонарь растаял.

Так дух меча познал грусть потери. Он ничего не сказал, но Шэн Линъюань чувствовал: маленький дух, похоже, впервые понял, как зыбко все в этом мире. То, что досталось с трудом, можно с легкостью утратить. Тогда Шэн Линъюань, не боясь потерять лицо, вырезал из дерева крошечную бабочку и повесил ее вместе с кистью на эфес меча Демона Небес.

На обратной дороге Сяо Цзи постоянно мурлыкал песенку Северной равнины. То не был исконный мотив обитателей снежных гор – на самом деле в нем переплелись народные песни и мелодии из всех уголков Поднебесной. Изначально все эти напевы не имели ничего общего друг с другом, но со временем непостижимым образом слились в общей гармонии. Грусть угадывалась в песенке, но тут же рассеивалась, столкнувшись с широтой закаленной во льдах натуры